Хозяйка Меллина (Госпожа замка Меллин)

Я так увлеклась музыкой и этими воспоминаниями, что вскрикнула от неожиданности, почувствовав прикосновение чьей-то руки. Оглянувшись, я увидела неизвестно откуда появившуюся рядом с нами Джилли.
— Ты пришла посмотреть, как танцуют? — спросила я ее.
Она кивнула.
Она была ниже ростом, чем Элвиан, и не доставала до отверстия в стене, поэтому я приподняла ее, чтобы она могла заглянуть в него.
— Принеси, пожалуйста, ту скамеечку, чтобы Джилли могла встать на нее, — попросила я Элвиан. — Тогда ей будет все видно.
— Пусть она сама принесет, — сказала Элвиан.
Джилли опять кивнула, и я поставила ее на пол. Она тут же побежала и принесла скамеечку. «Она ведь все понимает, — подумала я. — Почему же она не хочет разговаривать?!»
Элвиан была явно не рада появлению Джилли. Она отошла от потайного окошка, как будто у нее пропало всякое желание наблюдать за танцующими, но тут оркестр заиграл «Голубой Дунай» Штрауса, и она начала кружиться по комнате.
Эта музыка словно околдовала мои ноги, и они сами собой, помимо моего желания, пустились в танец. Я оказалась в середине комнаты, рядом с Элвиан, и я танцевала так, как когда-то на балах в Лондоне. Нет, пожалуй, я никогда раньше не танцевала так легко и с таким упоением, как в этот волшебный вечер в солярии.
Элвиан вскрикнула от удовольствия, а Джилли засмеялась робким, но радостным смехом.
— Танцуйте, танцуйте, мисс! — воскликнула Элвиан. — Не останавливайтесь. У вас так хорошо получается!
И я все танцевала и танцевала с воображаемым партнером, кружась по освещенному луной солярию. И вдруг, когда я приблизилась к стене, из темноты навстречу мне вышла фигура, и я оказалась в объятиях мужчины.
— Вы восхитительны, — произнес голос Питера Нанселлока, державшего меня за талию так, как положено держать партнершу, танцуя вальс.
Я сбилась с такта и остановилась.
— Нет-нет, — сказал он, — смотрите, дети протестуют. Вы должны танцевать со мной, мисс Ли, вам на роду написано со мной танцевать.
И мы продолжили танец, и мои ноги кружили меня по комнате вопреки моему замешательству и желанию остановиться.
— Это нелепо и неприлично, — сказала я ему.
— Зато восхитительно, — ответил он.
— Вы должны быть внизу, с гостями.
— Мне гораздо приятнее быть здесь с вами.
— Вы забываете…
— Что вы — гувернантка? Я бы с радостью забыл, если бы вы мне не напоминали.
— Вам нет никакого резона забывать об этом.
— Не считая того, что, по моему мнению, вам самой будет гораздо легче и радостнее жить, если мы все про это забудем. Как же вы замечательно танцуете!
— Это единственное из моих светских достоинств.
— А я уверен, что это одно из многих ваших достоинств, которые понапрасну пропадают в этой пустой комнате.
— Мистер Нанселлок, вам не кажется, что эта нелепая шутка исчерпала себя?
— Это не шутка.
— Мне пора вернуться к детям. — В этот момент мы как раз оказались рядом с ними, и я увидела восхищение, написанное на лицах обеих девочек. Перестав танцевать, я бы тут же разрушила очарование, снова став обычной гувернанткой, пока же я танцевала, и в их, и в своих собственных глазах я была каким-то иным, будто заколдованным существом. Я понимала, сколь смешны эти мои мысли и те фантазии, которые в этот момент стали зарождаться в моей голове, но мне было все равно — в этот вечер все было как всегда, и пока он продолжался, я упивалась своими мечтами, с радостью забросив свою рассудительность и трезвый взгляд на свою жизнь.
— А-а, вот он где, — произнес вдруг чей-то голос, и к своему ужасу я увидела, что в солярий вошли несколько гостей. Увидев огненное платье леди Треслин, я смутилась еще больше, понимая, что, раз она здесь, Коннан ТреМеллин не может быть нигде больше.
Кое-кто начал аплодировать, и вслед за ними захлопали все остальные. И тут «Голубой Дунай» кончился.
В страшном смущении я провела рукой по волосам, зная, что от танца моя прическа пришла в беспорядок. «Завтра же меня уволят за мою безответственность, и, может быть, я этого заслуживаю», — подумала я.
 
— Какая прекрасная мысль! — сказал кто-то. — Танцы при луне. Что может быть более романтично? И музыку здесь слышно не хуже, чем внизу.
— Чем это не зал для танцев, Коннан? — спросил кто-то другой.
— Так давайте его используем, — ответил он и, подойдя к окну в стене, крикнул вниз музыкантам, чтобы они повторили «Голубой Дунай».
И снова заиграла музыка.
Я повернулась к Элвиан и взяла за руку Джилли. Кое-кто уже начал танцевать. Я слышала, как они переговаривались, даже не пытаясь понизить голос, чтобы я не могла различить их слов. А почему, собственно, их должно было волновать, слышит их разговор гувернантка или нет!
Кто-то сказал:
— Это гувернантка Элвиан.
— Нахальное существо! Полагаю, одна из подружек Питера.
— А мне даже жаль этих гувернанток. У них, наверное, не очень-то веселая жизнь.
— Да, но пуститься танцевать наедине с мужчиной, да еще при лунном свете — это же верх неприличия!
— Предыдущую, кажется, уволили?
— Да, а теперь, видно, очередь за этой.
У меня пылали щеки от негодования. Мне хотелось бросить им всем в лицо, что мое поведение не более неприлично, чем то, что делают некоторые из них.
Но к моей ярости примешивался страх. Я видела освещенное луной лицо Коннана, стоящего недалеко от меня, и мне казалось, что он смотрит на меня с выражением крайнего неодобрения или даже гнева.
— Элвиан, — сказал он жестко, — иди к себе и забери с собой Джиллифлауер.
Она не осмеливалась противоречить ему, когда он говорил таким тоном.
— Да, нам пора идти, девочки, — сказала я, стараясь не выдать голосом своих чувств.
Но как только я, вслед за детьми, направилась к выходу, Коннан догнал меня и крепко сжал мою руку выше локтя.
— Вы замечательно танцуете, мисс Ли. Я никогда не мог устоять против хорошей партнерши. Может, потому, что сам я не столь искусен в этом.
— Благодарю вас, — сказала я, но он не отпускал мою руку.
— Я уверен, что «Голубой Дунай» — ваш любимый вальс. У вас был прямо-таки зачарованный вид. — И тут он захватил меня в объятия и закружил по комнате. Не успев опомниться, я уже танцевала с Коннаном ТреМеллином в окружении его гостей. Я — в своем бледно-лиловом хлопчатобумажном платье, и они — в своих шифонах и бархатах, со своими бриллиантами и изумрудами.
Я благословляла полумрак комнаты, скрывавший мое пылающее от стыда и неловкости лицо. Я знала, что он зол на меня и стремится еще больше унизить меня перед всеми, чтобы дать мне урок.
Между тем мои ноги поймали ритм, и я подумала, что с этого дня, услышав «Голубой Дунай», я всегда буду вспоминать этот фантастический танец в солярии в объятиях Коннана ТреМеллина.
— Я прошу прощения, мисс Ли, — сказал он, — за дурные манеры моих гостей.
— Я должна была ожидать этого, так как, без сомнения, заслужила то, что они говорили.
— Какая чепуха, — ответил он, и я подумала, что брежу, потому что его голос, прозвучавший около самого моего уха, был почти нежным.
Танцуя, мы оказались в конце комнаты, и, к моему изумлению, он, не переставая кружить меня в вальсе, вывел меня из солярия, и мы оказались на небольшой каменной лестничной площадке, где я никогда до сих пор не была.
Мы остановились, но он все еще обнимал меня. На стене горела парафиновая лампа в абажуре из зеленого нефрита, и в ее неярком свете его лицо вдруг показалось мне чуть ли не жестоким.
— Мисс Ли, — произнес он, — когда вы оставляете свою благонравную суровость, вы становитесь очаровательны.
У меня перехватило дыхание, потому что он вдруг прижал меня к стене и стал целовать в губы.
Я не знаю, что ужаснуло меня больше — то, что происходило, или то, что я при этом ощущала. Я знала, что означал этот поцелуй: «Ты не возражаешь против флирта с Питером Нанселлоком, почему бы не пофлиртовать и со мной?»
Я так рассердилась, что потеряла контроль над собой. Я оттолкнула его от себя изо всей силы, и от неожиданности он едва устоял на ногах. Я же, подобрав юбки, бросилась вниз по лестнице, хотя совершенно не представляла, куда она вела.