Полет ворона

— Но я... Понимаешь, я и вообразить не мог, что ты...
— Ну, извини за обманчивое впечатление... А я, как выяснилось, берегла себя, берегла. И сберегла вот...
— Танечка! — Павел кинулся осыпать поцелуями ее щеки, глаза, лоб, губы, не замечая, что плачет.
— Это потом, — сказала Таня, отвернув от него лицо. — Буду тебе очень благодарна, если поможешь мне добраться до ванной. Пока я там приведу себя в порядок, не худо было бы сменить бельишко... Вот так. Теперь возьмись другой рукой вот здесь и разгибайся, только не очень быстро, я не успеваю... И не смотри на меня — я сейчас некрасивая.
— Красивая, — возразил Павел, поддерживая ее свободной рукой за талию.
— Не спорь. И дверь за собой закрой. Дальше я сама справлюсь.
Под шум воды Павел принялся лихорадочно наводить порядок. Смахнул на пол окровавленную простыню, потом подумал, поднял и стер ею остатки Таниной крови с себя. Снял запачканный пододеяльник. Сдернул ворсистую подстилку, на которую тоже попала кровь. Пятно было и на белой атласной поверхности матраса. Павел помчался вниз, откопал в материном чулане флакон с каким-то импортным универсальным пятновыводителем и чуть ли не половину флакона вылил на пятно. Не дожидаясь результата, он достал из шкафа свежее белье и перестелил постель.
В ванной стих шум воды и послышался голос Тани:
— Ну, ты все?
— Да.
— Тогда выйди, пожалуйста.
— Зачем?
— Павлуша, ты хоть и гений наук, а глупый, как милиционер. У меня же походочка будет, как у старой бабы с геморроем. Мне неприятно так выхаживать перед тобой.
Павел вздохнул, накинул халат и пошел к двери.
— Заодно дойди до холодильничка и принеси сюда шампанского, — распорядилась Таня.
— А это еще зачем?
— Отметим кульминацию бракосочетания. Какая-никакая, а состоялась. Могло быть и хуже.
Смысла последней фразы Павел не понял, но переспрашивать не стал, а поплелся вниз за шампанским.
Когда же он поднялся с бутылкой и стаканами, Таня уже крепко спала. Он постоял, прислушиваясь к ее тихому, ровному дыханию, на цыпочках подошел к кровати, поставил шампанское на столик, выключил торшер и осторожно лег на свободную половину. Он лежал, закрыв глаза, никакие мысли в голову не шли, но заснуть никак не мог — так не спится на новом месте. А если подумать, оно и есть новое. Место мужа.
Он тихо встал, впотьмах надел халат и спустился вниз, в отцовский кабинет. Достал с полки «Мастера и Маргариту», уселся в кресло, закурил и наугад раскрыл любимую книгу.
Есть такой шуточный обычай (а для особо впечатлительных и не шуточный) — гадать по любимой книге. Задают вопрос типа: «А что будет...», не глядя раскрывают книгу на какой попало странице, тыкают пальцем в любую строчку — вот вам и ответ оракула. Неизвестно почему Павлу в эту минуту пришла в голову мысль таким вот образом «погадать» — понятно, на что.
— Нуте-с, — развалившись в кресле, вымолвил Павел, — что скажете, Михаил Афанасьевич? И, отвернувшись, отметил пальцем строчку. "Тут кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.
— И свита эта требует места, — продолжил Воланд, — так что кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний — именно вы!"
М-да! И как такое прикажете понимать? Должно быть, господин Булгаков не понял вопроса.
— Михаил Афанасьевич, я ведь спрашиваю о нас. О Тане и о себе. Как у нас сложится жизнь? — несколько более серьезно, чем того требовала ситуация, произнес Павел. — Ответьте же.
"Варенуха понял, что это-то и есть самое страшное из того, что приключилось с ним, и, застонав, отпрянул к стене. А девица подошла вплотную к администратору и положила ладони рук ему на плечи. Волосы Варенухи поднялись дыбом, потому что даже сквозь холодную, пропитанную водой ткань толстовки он почувствовал, что ладони эти еще холоднее, что они холодны ледяным холодом.
— Дай-ка я тебя поцелую, — нежно сказала девица, и у самых его глаз оказались сияющие глаза. Тогда Варенуха лишился чувств и поцелуя не ощутил".
Тьфу ты, еще того не легче! Это уже чистое издевательство. Павел остервенело ткнул в книгу в третий раз:
 
" — Какая зеленая? — машинально спросила Маргарита.
— Очаровательнейшая и солиднейшая дама, — шептал Коровьев, — рекомендую вам: госпожа Тофана, была чрезвычайно популярна среди молодых очаровательных неаполитанок, а также жительниц Палермо, и в особенности тех, которым надоели их мужья. Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж".
— Моб твою ять! — крикнул Павел, и книга полетела через всю комнату, плашмя приземлившись у радиатора. Он поднялся, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и решительно лег на диван. Возможно, удастся уснуть.
Естественно, не удалось. Несколько раз он пил на кухне кофе. Несколько раз, поддаваясь непреодолимой тяге, поднимался в спальню и любовался спящей женой. Ему очень хотелось включить розовый торшер, но он боялся потревожить Танин сон. Ему хватало и луны, заливавшей спальню неярким голубоватым светом.
«Господи, как же хороша она в этой лунной дорожке! Необыкновенно... А Никитку-гада встречу — убью!»
Павел снова спустился в кабинет. Посмотрел на брошенного «Мастера», нахмурился, поднял книгу, поставил на место и вытянул с той же полки первую попавшуюся. Это оказался «Белый Бим — Черное ухо», любимое произведение Лидии Тарасовны. Павел поражался, как его мать, в жизни не умевшая сопереживать не то что собаке — самому близкому человеку, часто перечитывая эту книгу, всякий раз проникалась жалостью к несчастному Биму и даже плакала. Прочитав несколько знакомых страниц, Павел задремал.
— Ну и местечко для новобрачного! Ну и ну! Он проснулся от резкого, до тошноты знакомого голоса. Мамаша. Черти принесли.
— Вот заехали с тещенькой твоей проведать, как полагается, молодых, а они вот что! Где твое место, идол?
— Да я так, проснулся рано, не хотел Таню будить, спустился, поел...
— Ну, веди, показывай...
Не совсем поняв, что ему следует показывать, Павел поднялся и пошел впереди матери в спальню.
— Т-с-с! — сказал он, приоткрыв дверь. Таня еще спала.
— Адочка! — повернувшись в коридор, крикнула мать. Таня зевнула и перевернулась на другой бок. Павел с ненавистью посмотрел в затылок матери. — Иди-ка посмотри на нашу красавицу!
Ада проплыла мимо Лидии Тарасовны с легкой полуулыбкой и остановилась возле Павла. От нее пахло вербеной и утренней свежестью. Она встала на цыпочки и поцеловала Павла в лоб.
— Здравствуй, милый. Извини за вторжение, но твоя мама сказала, что есть такой обычай...
— Спасибо, что заехали, — искренне сказал Павел. Смысл этой фразы был в том, что если бы приехала одна мать, это было бы вовсе непереносимо.
— Адка! — раздался даже не голос, а какой-то базарно-звериный рык из ванной. Павел и Ада дружно поморщились. — Нет, ну ты посмотри, а?
Из ванной вырулив сияющая Лидия Тарасовна, как трофей выставив перед собой окровавленную простыню.
— Во какие они у нас с тобой! Спасибо тебе за дочку! И ткнула Аде простыню под нос.
— И вам за сына спасибо, — тихо отступая, проговорила Ада.
Павел отвернулся.
— Эй! — послышался из спальни сонный голосок. — Кто это у нас?
— Ой, лапушка наша проснулась, молодаечка! — совсем по-деревенски взвизгнула Лидия Тарасовна и, подхватив Аду под локоток, устремилась к спальне. Павлу, направившемуся было следом за ними, она сказала: — А тебе там пока делать нечего. Сходи лучше чайник поставь.
Весь этот день и следующий Таня провела в постели. Павел неотлучно находился при ней. Они болтали, целовались, осторожно обнимались, по очереди читали вслух места из любимых книг, имевшихся в наличии (по настоянию Тани был реабилитирован столь расстроивший Павла Булгаков). Павел извлек из своей комнаты гитару и, наскоро настроив ее, стал исполнять разные вещи — песни походные и лирические, Окуджаву, Визбора, «Битлз». Она подпевала как могла, но, застеснявшись, умолкла.