Полет ворона
Дмитрий ВЕРЕСОВ
ПОЛЕТ ВОРОНА
(Ворон-2)
Но иные все же умирают
Там, внизу, под плеск тяжелых весел...
А другие у руля, высоко,
Знают птиц полет и звездные страны.
27 июня 1995
— Теперь направо, пожалуйста. И через Кировский мост, — сказал мужчина водителю. — Или он теперь снова Троицкий?
— Троицкий, — подтвердил немногословный шофер а повернул направо.
— Куда мы? — спросила женщина. — Нас же ждут...
— Подождут. А я хочу еще раз к своим заглянуть, напоследок. Это быстро.
Женщина кивнула и прикрыла своей ладонью сжавшуюся в кулак руку мужчины. Рука медленно разжалась...
Глава первая
ЦВЕТ ПАПОРОТНИКА
27 июня 1995
Люсьен Шоколадов ловко подцепил лопаткой блинчик и перевернул его на другую, еще неподогретую сторону. Ту же операцию он повторил со вторым и третьим блинами. В образовавшуюся после этого паузу он снял с полки свой блестящий медный кофейник и наполнил водой из-под крана. Светлана Денисовна, бдительно следившая за каждым его движением, тут же подскочила к раковине и протерла кран, которого касались пальцы Люсьена, заранее заготовленным раствором хлорки. В ответ Люсьен как бы невзначай колыхнул полой короткого халатика и приоткрыл бледную, тощую ягодицу. Соседка сказала: "Тьфу! — и отвернулась.
Быдло. Что за планида, в самом деле, — обреченность на существование в окружении быдла? Ну ничего — теперь надо забыть спустить за собой воду в туалете. Пусть обоняют! Вылезла Катька и что-то зашептала Светлане Денисовне. Люсьен попытался шумно испортить воздух, но что-то не получилось. Он опустил глаза, пробормотал привычно: Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный... перекинул блинчики со сковородки на тарелку и, покачивая бедрами, направился в свою обитель.
Дверь из темного, обшарпанного коридора вела словно в другой мир. На фоне рельефных, под холстинку, розовых обоев особенно эффектно смотрелась мебель, которую Люсьен подбирал по принципу контрастности — белый диван и такие же кресла в стиле модерн соседствовали с резной, старинной работы кабинетной тройкой из шкафа, стеллажа и письменного столика с бюро, в красном углу стоял потемневший от времени киот, любовно отреставрированный Люсьеном, а у противоположной стены под бархатным балдахином громоздилась кровать на четырех столбах, почти достигавших потолка. Верх шкафа, застекленная часть стеллажных полок, крышка высокого трюмо сбоку от кровати и верх пианино были уставлены разными милыми сердцу безделушками — фарфоровыми пейзанами, пейзанками и зверьками, вазочками с мелкой икебаной, слониками и прочим в том же духе. Почти все свободное пространство стен занимали картинки преимущественно эротического содержания, иконы и разного рода меморабилия: фотографии в рамках, плакаты и афиши под стеклом, вымпелочки и расписные тарелочки.
Люсьен поставил блинчики на журнальный столик, достал из стеллажа льняные салфетки, две тарелки с золотой каймой, витые ложки и вилки и две кофейные чашечки костяного фарфора. Потом он вышел в коридор и через минуту вернулся с кофейником, который опустил на тот же столик, на деревянную подставку.
— Ку-ку! — сказал он, закончив все приготовления. Не получив ответа, он подошел к кровати и чуть отогнул занавеску. — Подъем, сладкий мой. Репетицию проспишь.
— А ну ее в жопу! — раздался из-за занавески юношеский басок.
— Фи! Коль выражанс! — Люсьен поморщился. — Смотри, Гусиков не одобрит...
Занавеска отлетела в сторону, и взору Люсьена предстал стриженый молодой человек атлетического сложения.
— Одолжи тогда мне халатик, пойду хоть морду сполосну.
Люсьен с готовностью скинул с себя халат и набросил его на широкие плечи молодого человека, задержав там руки несколько дольше положенного.
— Люська, кончай обжиматься, — проворчал молодой человек. — Я еще зубы не чистил. И вообще, не люблю нежностей натощак.
Он хлопнул дверью. Люсьен сладко потянулся и налил себе кофейку. Славное знакомство, славное... Мальчика он заприметил давно — тот выступал в Орфее" с mруппой атлетического балета, — но снял только вчера. Пришлось после номера угостить коньячком... ну, и так далее... Хороший мальчик, «белый» или, как нынче стали выражаться, «свингующий» — то есть может и с девочками, и так. Люсьен и сам в молодости был такой, а теперь вот... Впрочем, «Орфей» — заведение демократическое, туда не зазорно заглянуть и «белым», и чисто «голубым», и «фиолетовым» — это которые ходят в бабском прикиде, называют себя Катями и Машами и все поголовно копят деньги на транссекс. Бывают, конечно, и «черные» — это просто бандиты, которые косят под своих для каких-то уголовных делишек. Ну и, конечно, плебеи из новых русских заруливают со своими телками — кто по дури, но больше для остроты ощущений.
Сам Люсьен трудился в «Золотом Орфее» с первого дня, можно сказать, стоял у истоков. В клубе он конферировал, бренчал на рояле, хриплым тенорком пел всякие полублатные песенки, милые сердцу подвыпившего русского человека, будь то быдло или свой брат масон. Там был его истинный дом, и там же завязывались любови, иногда переходящие в дружбу.
— Зачем, зачем на белом свете есть однополая любовь? — пропел он, обнимая возвратившегося нового друга, благоухающего соседкиным одеколоном...
(1977)
I...Острые когти впились ему в спину. Он вскрикнул от боли и неожиданности и в то же мгновение ощутил, что его вскрик — лишь слабое эхо другого, пронзительного, страшного.
— Т-таня? — прохрипел он. — Таня, что...
Волшебные золотые глаза закрыты, как запечатаны. Прекрасное лицо налилось алебастровой бледностью. Алые губы разомкнуты в страдальческой улыбке. Дыхание? Слышно, но еле-еле.
Он поспешно скатился на пол, поднялся, откинул с нее одеяло. Нижняя часть белоснежной простыни залита густой, почти черной кровью. И край одеяла. И ее живот, бедра... И капелька упала на ковер.
Павел посмотрел вниз, на свои ноги. Тоже кровь.
— Танечка, милая, ну что же ты... Ну? Она не шелохнулась. Павел, ничего не соображая, рванулся в ванную, намочил под краном белое махровое полотенце и принялся нежными, как бы увещевательными движениями стирать с нее эту страшную кровь, приговаривая:
— Танечка, Танечка. Ну очнись, а? Она лежала на окровавленной простыне, застыв в своей нестерпимой красоте, чуждая всему, чуждая его усилиям...
— Тьфу! — сказал Павел сам себе и вновь побежал в ванную. Обморок. Нужен нашатырь! Где нашатырь? Где?!
В аптечном шкафчике второй ванной он отыскал ампулу, на которой было написано: «Раствор аммиака. 5%». Нашатырь, аммиак — вроде бы одно и то же?
Он отломил горлышко ампулы, Порезав при этом палец вылил содержимое на кусок ваты и побежал назад, дурея от специфического запаха.
— Вот, — сказал он, положив вату ей на кос. — Вот и все, сейчас.
Она дернулась и резко подняла голову, больно ударив его по носу.
— Вот и все, — повторил он и автоматически схватился за нос рукой, в которой была вата с аммиаком. Вдохнув, он затряс головой и отшвырнул вату в сторону.
Таня смотрела на него с улыбкой. Взглянув на нее, он тоже ошалело улыбнулся и кинулся к ней.
— Как ты?
— Уже почти нормально, — сказала Таня, нежно, но решительно отстраняя его. — А ты?
— Да что я? С тобой-то что было?
— Со мной? Знаешь, с барышнями это случается, особенно когда кавалеры на них кидаются, как тигр на антилопу. Правда, с каждой такое может быть только один раз...
Павел недоуменно посмотрел на нее. И, тут же все поняв, положил голову ей на грудь.
— Прости, прости меня... — лепетал он. — Прости, это я, я виноват...
— Ну нет, медвежонок мой, — сказала Таня, гладя его волосы. — Разве твоя вина, что в нашем отечестве не выпускают учебных пособий по дефлорации?