Двойная ошибка (СИ)

Несмотря на это, поездка в город и разговор с Лёниной мамой придают мне сил и поднимают настроение. Но проходят день за днём, а любимого всё нет.
– Тамара, как вы думаете, почему он до сих пор не приехал? Может быть, он работает и его не отпускают?
– Деточка, может и так. Но сдаётся мне, что он просто не хочет. Мальчик получил от тебя, что хотел, и больше ему ничего не нужно. К сожалению, в жизни так часто бывает. А особенно теперь, после этого странного взрыва и смерти твоей семьи. Возможно, не хочет связываться с криминалом, возможно не созрел ещё, чтобы нести ответственность за женщину и ребёнка. Сколько ему лет?
– Восемнадцать.
– Ребёнок совсем… Он, наверное, и думать о тебе уже забыл. В этом возрасте такой ветер в головах…
Вида не показываю, но крепко обижаюсь на Тамару. И продолжаю ждать… Потому что ожидание – единственное, за что сейчас судорожно цепляется моя жизнь. Кажется, я умру в тот день, когда потеряю надежду и веру…
Начинает расти живот, и хозяйка отправляет меня к врачу. Та никак не может поставить срок, предполагает, что что-то идёт не так, и посылает меня в областной роддом на консультацию. Там на УЗИ выносят шокирующий вердикт: у меня будет двойня.
  
Глава 6
 
Айлин. Наши дни
Кручу в руках Лёнину визитку. Красивая, дорогая. Сразу видно, что он – не простой мальчик на побегушках. Высоко поднялся. Может, ему всегда нужны были только деньги? А когда убили отца и я осталась ни с чем, то он сразу утратил ко мне интерес.
Когда-то я была, как говорили, «мажоркой» – дочерью богатого бизнесмена. Другие дети из обеспеченных семей нас с братом уважали, считали равными. А бедняки, наверное, завидовали. Если Батура не было рядом, они то и дело норовили сделать мне какую-то мелкую пакость, подставить меня перед учителем или осмеять при других одноклассниках. Я была удобной мишенью – плохо говорила и понимала по-русски, с трудом решала математику, а физика казалась чем-то непостижимым.
На родине я училась в частной школе для девочек. Классы были малокомплектные, контингент одинакового социального статуса. В новой гимназии всё оказалось совершенно иначе. Потому не сразу смогла сориентироваться тут, поначалу постоянно нервничала и боялась что-то сделать или сказать не так.
Впрочем, мажоры тоже изрядно трепали нервы своим оппонентам, а брат легко ставил на место выскочек, которые осмеливались меня задирать. Помню, с каким презрением отзывался Батур о «нищебродах». И только Тагир вызывал у него уважение своими спортивными победами. Мне он тоже нравился. Хороший парень, правильный, воспитан был хорошо и всегда вставал на мою защиту. Интересно, удалось ли ему стать чемпионом?
Кусочек картона обжигает пальцы, а воспоминания – душу. Какой нелепый привет из прошлого…
Забавно… Я ничего не слышала о Лёне десять лет. Одноклассники, на которых я периодически натыкаюсь в этом городе, никогда его не упоминали. Впрочем, общаемся с ними мы редко, в основном по разные стороны от прилавка.
Эдже четвёртый день горит. Арслан тоже температурит – они всегда болеют вместе, но, к счастью, сын обычно выздоравливает быстро. А ещё этот жуткий кашель. Неужели она подхватила вирус, которым сейчас всех пугают? Поход в аптеку значительно облегчает мой кошелёк, деньги тают на глазах. Завтра предстоит сделать Эдже компьютерную томографию и тест на вирус – снова немалые траты. Впрочем, это – ерунда, я ещё заработаю, лишь бы дочка поскорее поправилась.
О себе даже не думаю – страшно. Я постоянно контактирую с больными детьми. Если свалюсь с вирусом, кто за меня встанет за прилавок в магазине? Света, напарница, уже несколько дней на больничном. Если у неё диагноз подтвердится, то мне придётся работать за двоих минимум три недели. Как выдержу это физически – представляю с трудом. А ещё ведь по вечерам выступления в ресторане.
Может, всё-таки затолкать поглубже свою гордость и позвонить Лёне? Он сказал, что до завтра будет в нашем городе. Расскажу ему о детях, попрошу немного денег на лечение Эдже. Мне сейчас любая сумма была бы подспорьем и подушкой безопасности на случай моей возможной болезни.
 
Гложут сомнения. Вдруг он меня оскорбит и откажется признавать детей? Если раньше, когда в любви мне клялся, не захотел помогать, то теперь, наверное, и подавно отфутболит. Где я, а где он? Разные вселенные. Я для него – всего лишь женщина на одну ночь. Наверное, если бы не увидел меня в ресторане, то и не вспомнил бы.
Уговаривая себя умерить гордыню, несколько раз беру визитку в руки и порываюсь набрать номер телефона. Но каждый раз что-то останавливает. Как это унизительно! Десять лет назад он отказался от меня и детей, с лёгкостью вычеркнул нас из жизни в самый трудный момент. А теперь неожиданно возник и унизил попыткой склонить меня к интиму за деньги… Даже не поинтересовался при встрече, кто у нас родился! Сомневаюсь, что он станет мне помогать…
Эдже становится легче лишь после недели уколов. На поправку она, как обычно, идёт медленно. Хорошо, что Арслан уже чувствует себя абсолютно нормально и может поухаживать за сестрой. С тех пор как умерла соседка баба Клава, мне даже некого попросить присмотреть за ними, пока я на работе.
Заболеваю, когда кажется, что опасность миновала. Сначала болезнь похожа на небольшое недомогание. Температура невысокая, слабость. Несколько дней продолжаю ходить на работу – даю возможность хозяину подыскать временную замену. Стою за прилавком в маске, соблюдаю дистанцию и меры предосторожности. Выстоять двенадцать часов оказывается почти невыполнимой миссией. Но мне удаётся выдержать и даже отработать два вечера в ресторане. На третий я падаю с ног.
Температура подскакивает резко, начинается кашель. С каждым днём становится всё хуже и хуже. Семейный врач ругает меня за то, что так и не сделала прививку. Каюсь, есть за мной такой грех. Почему-то казалось, что это необходимо только старикам и группе риска, а мне, молодой и здоровой, – зачем?
Антибиотики не помогают, спустя неделю дышать всё тяжелее. Паникую: вдруг умру? Что будет с детьми? Меня трясёт – то ли от температуры, то ли от нервов.  Дети ухаживают за мной, в последние дни даже еду себе готовят сами – у меня совсем нет сил. И некого просить о помощи. После отъезда Рафика тут не осталось никого из близких. А новыми друзьями, кроме Светы, я так и не обзавелась.
Всё ещё надеюсь, что молодой организм справится, но ночью начинается кошмар. Кое-как с Арсланом мы вызываем «скорую», она долго не едет. Врачей помню совсем смутно. В голове крутится только одно: «это конец». Последние силы трачу на то, чтобы нащупать визитку и вложить её в руку сыну.
– Позвони, скажи, что от меня. Он поможет, – хриплю, шиплю, едва выговариваю. Хочу добавить, что Лёня – их отец, но не удаётся.
Лёгкие пекут, хочется разорвать грудную клетку, чтобы дышать… Но рукой пошевелить не могу – из тела будто вынули все кости, и оно превратилось в тряпку. Сознание то исчезает, то появляется. В минуты прояснения накатывает паника: я отсюда уже не выйду… Никто не принесёт мне лекарств, никто не сунет купюру в карман врачу или санитарке, чтобы они лишний раз подошли ко мне, проверили, жива ли, нуждаюсь ли в помощи. Я совершенно одна. Одна… Никому до меня нет дела, кроме детей.
Дети… Что с ними? Удалось ли Арслану дозвониться Лёне? Выслушал ли он сына? Понял ли, что он – его отец? Забрал ли детей к себе? Может, мои кровиночки в отчаянии сидят дома вдвоём и не знают, что делать и к кому бежать за помощью? Или их уже забрали социальные службы?
 
Сколько дней я тут?
Продуктов у них осталось мало. Деньги дома есть – на чёрный день всегда храню небольшую заначку, но Арслан не знает, где она, а я не успела ему сказать. Детям даже не на что будет купить хлеб! Нужно позвонить. Но это оказывается невыполнимой задачей.
Проваливаюсь в странный сон. Кошмар перемежается кадрами из прошлого – такими яркими, будто проживаю их заново.