Дрозд и малиновка

Школа и сад стоили очень приличных денег. Ивген мог бы приплыть на родину состоятельным человеком, купить там дом и открыть своё дело. Моя непонятная беременность оскорбила его, и я осталась одна. Жалею ли я сейчас об этом? Ничуть. Тогда откуда эта неприязнь к дочери? Только ли потому, что она — фэйри? А может, я просто ей завидую? Красоте, молодости, талантам? Я никогда не научусь танцевать, как она, петь, как она, играть на музыкальных инструментах. Да у меня вообще слуха нет! И красоты такой нет…
И все же я ее люблю, просто любовь у меня такая вот странная. Я забыла, что матери обнимают своих детей. Забыла, что они сидят у постелек, когда их чадо болеет. С младенчества матушка Ши делала это за меня, пока я вела уроки и училась управляться с домом и садом. А потом, когда дела пошли в гору и я смогла нанять несколько учителей, стало поздно. Мэйгут выросла и больше не нуждалась в объятиях.
Не сказать, чтобы я об этом переживала раньше. Моя задача была почти выполнена: я принесла ребенка в этот мир, я обеспечила ей успешное будущее без нужды, у нее всегда будет кусок хлеба, причем на золотой тарелке — разве этого мало? Любовь? Она же фэйри. Ей не нужна любовь.
Мэй с самого рождения была холодна и спокойна. Не закатывала истерик, не плакала, не лезла обниматься, как Тайхан, тот-то вообще с рук не слезал. Дочь была совершенно беспроблемным ребенком, я порой даже забывала, что она совсем малютка, и общалась с ней, как со взрослой. Разговаривала, что-то рассказывала, порой даже советовалась. Это у Тая было полно всяких мальчишечьих забав, это Таю покупались игрушки, которые он, прочем, молниеносно ломал, а Мэйгут часами могла сидеть в траве, внимательно разглядывая бабочек или муравьев, а потом, тихо напевая, играть куколками из одуванчиков. Длинную мясистую ножку этого весеннего желтого цветка можно разделить на полоски, которые потом окунуть в воду — и получатся “кудри”. Вставить палочку в цветок — это ноги. Желтое соцветие — платье. И куколок таких можно сделать сколько угодно, а под кустом из щепочек и лопухов построить им настоящий дом.
Честно говоря, это я ее научила. В интернате у нас не было игрушек, откуда? Только книги, бумага, карандаши, тушь, занятия… Мы играли как умели. В Ранолевсе, на севере, где я выросла, недолгая весна. Одуванчики там цветут всего недели три и обычно безжалостно вырываются, как сорняки. Да и много ли у нас было времени для игр?
Памятуя о своем детстве, не всегда безоблачном, я стремилась к тому, чтобы дочь ни в чем не нуждалась… забывая, вернее, упорно игнорируя тот факт, что больше всего ребёнку нужны не наряды, яркие краски или зонтики от солнца, а внимание и объятия матери.
Только сейчас я начала понимать, что наделала. Я сама вырастила из неё монстра, фэйри. Видела в ней своего мучителя и не могла перешагнуть через отвращение и страх. И наказывала ее вместо него: раз уж он — обольститель, вот пусть и обольщает. Пусть этим постыдным делом живет, пусть наслаждается и помнит о своей грешной сути всегда.
А чего хочет сама Мэй?
Меня все больше мучила совесть, в голову лезли навязчивые мысли. Откуда они взялись? Последние пятнадцать лет я жила, ни разу не усомнившись ни в чем. Все мои решения были правильны, все поступки благи. Не было ни слёз, ни смеха, ни горя, ни радости, ни болезни, ни каких-то прочих переживаний, только ледяное спокойствие и абсолютная тишина внутри. Из равновесия меня удавалось вывести только озорнику Тайхану, наверное, именно поэтому я его больше всех в мире и любила. Не как сына, а, скорее, как младшего брата.
Мне казалось всегда, что такое состояние души и тела — это благословение. Сейчас же я ощущала, что словно начала выздоравливать от чего-то странного, страшного. Впервые за много лет увидела красоту мира вокруг, впервые почувствовала угрызения совести, впервые разозлилась, да так, что долго не могла успокоиться. Что дальше? Начну реветь в подушку? Или, может быть, шутить с ученицами? Какой кошмар! И… кажется, я все же живая.
Нетрудно мне, некогда учительнице математики, разобраться с этим простым уравнением. Перемены начались в тот момент, когда, прикоснувшись к раненому чужаку, я почувствовала что-то отличное от вечного равнодушия. Вместо того, чтобы с ясной и холодной головой решить эту неожиданную проблему, я разглядела в нем мужчину, и мужчину привлекательного. И с каждой нашей встречей я интересовалась им все больше.
 
Нет смысла отрицать: Кейташи на редкость хорош собой. И умён. И есть в нем это почти животное обаяние, перед которым мало кто может устоять. Частичка фэйри? Не знаю. Может быть, это его человеческая сущность такова? Или просто — молодость и задор? Или меня привлекает то, что я навсегда потеряла: беспечность юности, умение радоваться простым вещам, любовь к этому восхитительному миру?
А ещё он — Кио. А задача получения гражданства Ильхонна встаёт передо мной вновь. Теперь — ради Мэйгут.
Она-то родилась здесь. Хоть отец неизвестен, матушка Ши позаботилась о соответствующих документах. Мэйгут имеет право на все. Она может покупать и продавать дома, лавки и даже корабли, может торговать, может открывать своё дело. Может оставить завещание, может подавать прошения в мэрию. Может путешествовать по Ильхонну без ограничений.
Я же не могу почти ничего, чтобы выехать из Шейнара мне нужно оформить специальное разрешение с указанием причины. И школу я не могу ни продать, ни подарить, ни завещать дочери, могу ей только владеть в течение своей жизни. И банковский счёт у меня особенный, со многими ограничениями. Раньше меня это волновало мало, но в последние дни я начала тревожится. И купила бы я для Тайхана дом в Шейнаре, а не могу. Оставить бы завещание — не имею право. А если Мэйгут покинет Шейнар, я и навестить ее не смогу, мне просто могут не позволить покинуть остров.
Между прочим, матушка Ши давно настаивала на получении гражданства, а я все тянула.
Ну и дотянулась. Тайхан скоро станет совершеннолетним, а Мэй… Кто знает, что там, в ее хорошенькой голове! Я свою-то голову привести в порядок не могу, что уж говорить про дочь!
И все же я дождалась ее: ночевать-то девочке было негде, кроме как в нашей общей спальне. И я очень постаралась не уснуть, несмотря на трудный день. Из-за отсутствия леи Номиэ мне пришлось вести не только уроки языка, но и математики, да еще сидеть на уроках у младших и наблюдать за Кейташи, все больше с сожалением убеждаясь, что его нельзя даже подпускать к старшим. Они влюбятся в него поголовно. Уж очень он хорош, и даже не столько внешне (хотя и этого нельзя отрицать), а скорее — обаятелен невероятно, но не как фэйри, этаким колдовским флером, а своими улыбками и шуточками. Причем он нисколько не красовался, он действительно был таким. Мне казалось это странным и чуждым, но безумно привлекательным. Возникало смутное ощущение, что я сама когда-то была такой, легкой и счастливой.
Впрочем, наблюдение за Кио меня нисколько не взбодрило, скорее, даже наоборот. Я ощущала уколы зависти: сама-то я устала за эти дни невероятно. Работы прибавилось, а решение текущих вопросов с меня никто не снял. Все равно приходилось разбирать ссоры и распри, которые в доме, где жили почти сорок женщин разного возраста, случались несколько раз на дню, проверять привозимые ежедневно продукты, следить за уборкой на кухне и в комнатах, отвечать на письма и делать прочие совершенно необходимые, рутинные дела, на которые раньше я могла позволить себе отвести свободное утро… А теперь у меня этого утра не было. Добавим к этому тревожность, не покидавшую меня, раздражительность и муки совести — и любой поймет, что разговор с дочерью сразу же пошел совсем не так, как я планировала.
— Где ты была весь день? — строго спросила я Мэйгут.
— Училась. Как ты и хотела. Утром общие занятия, потом боевые искусства, потом танцы, потом рисовала закат, он нынче очень красив.
— Тебе надо больше отдыхать. Лицо бледное и глаза припухли.
— Если ты прикажешь, матушка. Какие занятия мне отменить?