Федор Годунов. Потом и кровью (СИ)
Те впряглись в работу, но, когда настала их очередь отдыхать, страдалец огрёбся ещё и от старшо́го.
Да! Вы не ослышались. Гребцы на галерах не гребут постоянно, даже если ветра нет. Они работают по очереди в три смены, чередуясь между собой. И, отмахав примерно два часа, ты потом мог отдохнуть в течении следующих четырёх. Блаженно вытянуть ноги, положив из на брус, облегчиться в лохань, разносимую помойным рабом, напиться, поесть.
Насчёт еды — был сломан ещё один стереотип. Рабов тут голодом не морили. От слова совсем. Ну, сами посудите. Много ли нагребёт ослабевший от полуголодного существования человек? А если бой или погоня? Этакое скупердяйство капитану боком выйти может. Так что после каждой смены, всё тот же раб ставил перед гребцом кружку воды с положенным сверху ломтём хлеба, сыром и вяленой рыбой. А перед боем или погоней, по слухам, ещё вина наливают и фрукты дают. Вот тогда галера и начинает работать во все вёсла, набирая полный ход.
И есть ещё один слом стереотипов, связанный с рабским трудом на галерах. Смертность здесь, и вправду, высока. Вот только умирают в основном гребцы не от голода или побоев, а от элементарных болезней.
— Что, умаялся, Чернец? — добродушно спрашивает Тараско, заметив мой взгляд. — Это ты ещё в нашу работу не втянулся. Оно по началу всем тяжко, — продолжил он, усаживаясь поудобней. — Ничего. Правильно дядько Иван говорит. Детина ты крепкий, даром, что бывший послушник. Со временем пообвыкнешь.
— Разве к этому можно привыкнуть? — усомнился я.
— Человек ко всему опривыкнуть может, — вздохнул в ответ старшо́й. — Вот я, к примеру, из детей боярских буду. Отец мой Исай Матвеевич самому Ивану Грозному служил! То-то же! А настали на Москве голодные годины, Бориской Годуновым накликанные, и обнищал вконец. Пришлось к князю Телятевскому в боевые холопы идти. Тоже поначалу привыкнуть не мог. Из детей боярских, да в холопы! — гребец тяжело вздохнул: — А три года назад, так и вообще в полон к татарве угодил, да сюда на галеру попал. Первое время думал, с ума сойду. А ничего, привык. Вот и ты привыкнешь.
Я замер, затаив дыхание и боясь поверить своей удаче. Это что же, я сейчас рядом с самим Иваном Болотниковым сижу? Если так, то я же самый настоящий выигрышный билетик, на эту галеру попав, вытянул! Болотников появится в Польше в июле 1606 года, а до того почти целый год на немецком подворье в Венеции проживёт. Вот и получается, что галеру, на которой я нахожусь, не позже чем через месяц венецианцы на абордаж взять должны.
Вот только как?
Я задумался, лихорадочно соображая.
Каким образом венецианский корабль в Чёрном море оказался? Им же сюда хода нет. Или опять что-то в истории приврали? Хотя, если подумать, время ещё есть. Мы же в Истамбул сейчас плывём. А куда дальше? Вдруг в Средиземное море? Вот тогда можно будет реально радоваться. Там главное, во время боя случайно не погибнуть. Обидно будет, коли так случится.
Одно плохо. Годуновых Болотников сильно ненавидит. Такой человек очень бы мне мог в будущем пригодиться.
— Так ты думаешь, что в бедах на Москву обрушившихся, Годунов виноват?
— А то, кто же? Неправдой венец царский на голову одел, вот Господь и разгневался! То, что ты слух о появлении царевича Дмитрия подтвердил, меня сильно радует. Сядет истинный царь на троне московском, на Руси всё и наладится.
— Да он уже сидит в Москве, Дмитрий твой, — поморщился я. В голосе Ивана было столько веры, что переубеждать его было бесполезно. — Он уже в Тулу пришёл, когда я в полон к ногаям угодил.
— Слух был, казаков с ним много с Сечи в поход подалось, правда ли? — поинтересовался Тараско и задорно громыхнул цепями. — Эхех! Кабы не неволя эта, я бы тоже в том походе погулял. И угораздило же нас в прошлом году под Гёзлев сунуться! Хотели купцов османских пощипать, да сами в западню и угодили. Не благословил, видать, Господь тот поход.
— Ты на Господа не кивай, — обернулся к нам пожилой казак, сидевший за веслом впереди. — Он за тебя воевать не будет. И свобода твоя на конце твоей сабли обитает. Не удержал саблю в руке, вот и греби, теперича, не жалуйся!
Подошёл галерный раб, сунул мне в руки кружку полную воды, выдал положенную за работу снедь, наделил таким же образом соседей. Завязавшийся было разговор, тут же затих, сменившийся сосредоточенным чавканьем.
Я тоже впился зубами в чёрствый хлеб, сдобренный забрезжившей в душе надеждой.
Итак, что мы имеем, на данный момент? А имеем мы радостную новость, что в самом ближайшем будущем эта галера будет захвачена венецианцами и все гребцы освобождены. Допустим, повезёт спастись и мне? И что дальше? Перезимовать в Венеции на немецком подворье вместе с Болотниковым или сразу пробираться на Русь? Немного поразмыслив, я начал склоняться к первому варианту.
А всё почему? Вот какая у меня была первоочерёдная задача, когда я из Москвы сбежал? Правильно! Переждать пару лет в безопасности!
Вот вернусь я на Русь сразу, а там самый разгар царствования Лжедмитрия и активные поиски меня любимого. А к появившимся из-за границы в то время внимание пристальное и большинство воевод приграничных с Польшей волостей, наверняка меня в лицо знают. И зачем мне этот риск, если я могу самый опасный для себя год в Венеции пересидеть?
Вернусь на Русь вместе с Болотниковым. Кто будет в одном из приближённых Большого воеводы Лжедмитрия II пропавшего царя Фёдора Годунова искать? Такой абсурд даже в голову никому не придёт. Да и утихнут поиски с началом восстания. У Василия Шуйского другие проблемы будут, а значит, и приоритеты другие. Тут бы от самозванца отбиться да трон под собой удержать, а не сгинувшего больше года назад змеёныша Годуновых искать!
К тому же, участвуя в восстании Болотникова, я смогу завоевать авторитет у части дворянства и казачества, состоявшего в нём и затем ставшей частью той силы, что осело в тушинском лагере, а позже примкнуло к первому и второму ополчению. Налажу, так сказать, связи на будущее, знакомствами обрасту, людей подберу. Тут, главное, незаметно, когда болотниковцы под Москвой стоять будут, в сторону Костромы смыться, да в замок сандомирского воеводы вместе с Болотниковым не соваться. Грамотку-то от «спасшегося» царя Дмитрия ему там дьяк Молчанов выдаст; один из тех иуд, что меня не так давно в Москве «зарезать» должен был. Уж он-то меня непременно узнает!
Ветер ещё яростнее хлестанул по лицу, всё выше поднимая за бортом почерневшие волны.
— Как бы шторм не начался. — поёжился я от намокшей одежды. — Крепчает ветер.
— Это всего лишь попутный бриз, — бросил мне через плечо пожилой казак. — Пока мы в Азовском море — бояться нечего. Вот выйдем в Чёрное, там берегись. Не приведи Господь, в бурю попасть!
Буря нас миновала и уже на седьмой день плавания на горизонте появился Истамбул. Впрочем, эту новость я узнал из криков матросов. Сидя за веслом, особенно спиной по ходу галеры, вдаль особо не посмотришь.
Аргузин свистнул в свою дудку как-то по-особому и промеж рабов прокатился тяжкий вздох.
— Сейчас галера полным ходом пойдёт, — пояснил мне помрачневший Тараско. — Видишь, Истамбул показался, вот капитан и заторопился. На берег сойти скорей хочет! Так что крепись, брате. Пока не причалим, роздыху басурмане не дадут.
— А коли не сдюжит кто? — поинтересовался я, наблюдая, как сразу несколько пожилых рабов разносят промеж гребцов пищу.
— А кто не сдюжит, того за борт с горлом перерезанным. Порт рядом, там новых найдут, — откликнулся на мой вопрос Янис, невысокий, коренастый литвин средних лет.
Я за те несколько дней пути в Туретчину успел со всеми гребцами перезнакомится. Имеется в виду с теми, кто рядом сидел.
Так со мной весло кроме Болотникова, Тараски и Яниса, делил ещё мрачный, угрюмый поляк Войцех, бывший, как шепнул мне по секрету Тараско, лыцарем в отряде самого старосты велюнского Александра Конецпольского.
Спереди тянули лямку пожилой запорожский казак Петро Нагиба, два моих земляка; Михайла, молчаливый крестьянин из-под Калуги и весёлый, неунывающий Аника, бывший в той прошлой жизни до рабства мелким приказчиком у своего же отца; тверского купчины, средних лет грузин, именующий себя Георгием и заявляющий, что раньше служил азнауром (грузинский дворянин) у кахетинского царя, во что, впрочем, никто особенно не верил и здоровенный татарин Икрам, сосланный на галеру своими единоверцами за неизвестно какие грехи.