Холодные песни

В зале стучали шаги: увесисто, костно, плохо.
– Антон… – позвал Олег.
Гнусно, но он боялся дотронуться до сына, пока тот не пошевельнется.
Шевельнулся: убрал правую руку с перекладины, повернул голову. Олег окончательно проснулся – сгреб сына, прижал к себе.
– Все хорошо? Ничего не болит? Не тошнит?
– Нет, – тихо ответил Антон. – Ай, больно!
– Извини. – Олег ослабил объятия.
– Пап, ты тоже слышишь?
– Да, – шепнул в мягкие волосы. – Слышу.
«Может, у соседей», – хотел соврать он, но не стал. Какие, к черту, соседи? И… почему он подумал, что кто-то шагает?
– Он стучит, – сказал Антон. – Почему он стучит здесь?
И заплакал. Олег разозлился: на жуткие звуки, на дверь, на квартиру, на себя.
Он решительно свесил ноги с кровати. Сквозь жалюзи просачивалось неоново-рекламное дыхание новенького бизнес-центра. Оно гипнотизировало. Олег мотнул головой, опустился на колени у тумбочки и выудил из-под кровати гантельный гриф.
Двинулся к двери – тут же в коридоре заскрипели половицы, по ним кто-то громко зацокал, приближаясь. Зацокал, словно ноги оканчивались… копытами.
Олег остановился. Ночной гость синхронно замер. Из коридора не доносилось ни звука, разве что едва уловимый шипящий свист. Дыхание?
– Пап, не надо… – жалобно протянул Антон. – Это черный великан.
– Сейчас мы ему…
Олег не нашелся, как закончить фразу; он верил сыну – верил в то, что тот верит в великана. Забраться на кровать и переждать – значит, показать Антону свой страх. Вот уж нет! С этой закрытой дверью и неизвестностью за ней надо срочно что-то делать, потому что если он услышит новый цокающий шаг или, того хуже, стук в дверь, то вряд ли сдержит крик.
Он рванул на себя ручку, будто пистолет из рук нападавшего, и замахнулся грифом. Дверь глухо ударилась о напольный ограничитель и, отскочив, ткнула его в плечо. Олег не заметил. Перед ним распахнулась вязкая и неуютная тьма.
В первое мгновение показалось, что серый мрак не везде одинаково плотен. Две колонны из слежавшейся тьмы поднимались к потолку… Живые столпы, в которых открывались и закрывались отверстия…
А потом через арку гостиной хлынул тускло-голубой свет улицы, и безумная картинка исчезла.
Никого. Абрисы шкафов в прихожей, огоньки выключателей у дверей в ванную и туалет в конце коридора.
Никого. Ни одного, мать его, великана. Или черта с копытами.
Олег испытал трусливое облегчение. Металлический стержень скользнул во влажной ладони.
Он обернулся к кровати, на которой, прижав к груди подушку, сидел Антон. Поискал взглядом жену, вдруг тоже привиделось – и звонок из турфирмы, и уход Лиды? Прошлым вечером Лиду вызвали на замену. Они поругались («Ребенок болеет, а ты даже не пикнула, больше работать некому?» – «У тебя деньги лишние есть?» – «Ах, ты теперь меня этим упрекать будешь?!»), и она умчала с группой в Прагу. На шесть дней.
– Никого, – сообщил он сыну, – ни одного великана.
– Он спрятался.
Олег промолчал. Прошелся, включая свет, по квартире и вернулся в спальню с улыбкой, к которой пришлось приложить усилия. Катнул гриф под кровать.
– Пап, ты мне не веришь? – прогнусавил Антон.
– Верю, силач. Верю. Если спрятался, значит, сам боится. Что нам такие великаны?
Он лег рядом с сыном и стал растерянно гладить его по липкой от пота ноге.
– Он пришел за мной?
– А? – Олег на секунду-другую провалился в пустоту сознания. – Что?
– Великан пришел из садика?
– Я не знаю, силач. – Он подумал, настраиваясь на сына. – А Михайловна видит великана?
Антон ответил не сразу:
– Николаевна видела.
– И что сказала?
– Она все время сидит в углу.
– В углу? Почему?
– Она умерла и теперь ничего не может. Только рассказывать истории.
Олег задохнулся, стало темно и узко в груди.
– Что?..
– Плохие истории, страшные. Оля все время плачет, когда Николаевна рассказывает.
Олег чертыхнулся про себя. Наверное, он все-таки переборщил с отношением к сыну как к равному: не каждый ребенок в четыре года видел отрывки из «Робокопа», «Терминатора» и – тсс, только маме не скажем – «Армии тьмы».
 
– Ладно, спать надо. Или тебе воды принести?
Антон покачал головой и забрался под одеяло.
– А можно свет оставить?
– Конечно, силач… конечно.
Он и сам этого хотел.
Час или полтора лежал в визуально уменьшившейся комнате, вслушивался в шумное дыхание сына. Антон тянул воздух ртом, всхрапывал, покашливал, ворочался. От беспомощности Олег чувствовал себя никчемным и жалким, словно распухшие миндалины были мерзким лилипутом, который зажимал нос ребенка морщинистыми ручонками, а он, отец, боялся скинуть их с лица Антона. «Надо оперировать, удалить их к чертовой матери, – мысленно обратился он к Лиде. – Сколько можно».
Так и заснул. Ко всему привыкаешь: к раскатистому детскому храпу, к заводскому гулу, к…
К шагам за стеной.
На третий день болезни у Антона начался понос. Сидели на диете – сухарики, рисовая каша, компоты. «Сходили, блин, в садик, – повторял, как мантру, Олег, – получили свою порцию дряни».
Две недели назад только-только оправились от ОРВИ. Антон притащил из садика болячку и поделился с родителями. Переболели тогда всей семьей – отекшее горло, температура, насморк. Олег и Лида перенесли на ногах, день-два на пакетиках «ТераФлю», Антону прописали антибиотик.
Детский сад казался Олегу не только рассадником хворей, но и тюрьмой в миниатюре. С задиристыми ребятами, с кошмаром навязанного коллектива Антон мог справиться только сам, отцу оставалось одно – наблюдать через прутья. Очередное бессилие перед детской жестокостью.
А еще этот великан…
Олег задумался. Какие жути обитали в его малолетстве?
Садик он помнил плохо. Упавшего с «паутины» и сломавшего руку Мишку. Ужасный, с комками молочный суп. Не менее ужасную манную кашу и тщетность попыток сделать ее хоть немного съедобней при помощи клубничного варенья. Конфеты, которые он таскал кривоногой дылде Валечке (а, нет, это подкинутое мамой воспоминание). Что-то еще, по мелочи. Но никаких бабаек под кроватью или страшил в шкафчиках раздевалки. Мама говорила, что в сад он ходил без слез. Стоп, как он мог забыть…
Его – всех ребят – пугала воспитательница в средней или старшей группе. Злая тетка с большими зубами, которая в назидание другим ставила нарушителей тихого часа голыми на подоконник. Нагие хныкающие детишки на растрескавшемся подоконнике спальни. Мегера постоянно угрожала великим и ужасным КГБ, особенно после того, как Миша сломал руку. Но главным орудием пыток оставалось окно. Олег не помнил, как она обзывала других детей, но свою кличку забыть не мог – Голежик. Голежик, сука. Прозвище до сих пор казалось унизительным. «Голый Олежик на подоконнике», так он думал о себе в момент наибольшего стыда – и отпускало, вытеснялось гнусным послевкусием детства. Злая зубастая тетка… Давить таких надо. Представишь, что подобная тварь занимается твоим ребенком, и от злости темнеет в глазах.
Ладно, проехали…
Он не мог найти в своем прошлом какого-либо цельного, иррационального страха, имеющего тело, или хотя бы глаза, или голос. Да, где-то в начале девяностых был лысый дядечка, торгующий в подвале видеокассетами. Олег был уверен: продавец – не человек. Возможно, инопланетянин. Большой, словно перекачанный воздушный шарик, череп, с буграми и выемками, в которых могла скапливаться дождевая вода. Три-четыре белесые волосины, торчащие антеннами из этого кочковатого недоразумения. Выпученные глаза. Лысый дядечка пискляво здоровался и не мешал Олегу вчитываться в надписи на торцах (желтая приклеенная скотчем полиграфия с названиями основного и добавочного фильмов), крутить в руках фирменные цветные упаковки (одна кассета – один фильм). Несколько раз инопланетянин, не смущаясь присутствия покупателя, феном запаковывал кассеты в пленку. Но существо с большой некрасивой головой не пугало Олега – скорее, интриговало. Все эти дефекты и странности – их было интересно фиксировать вороватым взглядом. А потом лысый дядечка исчез из его жизни, как и видеокассеты.