Альфа и Омега (СИ)

— Хочешь принять душ, милая? — меж тем спросила Ория, когда мы втроем вышли из комнаты Никки, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Я пока попрошу Поппи разогреть тебе чего-нибудь поесть.
— Ты не ранена, сестренка? — перебил ее Медвежонок, сжимая мои руки и с волнением вглядываясь в мое лицо. — А братишка Йон? Мне приснилось, что он весь в крови лежит на полу, это было так… ужасно. — Его милое личико исказилось от горя, и он шумно шмыгнул носом. — Мы совсем не знали, что с вами и к кому обратиться, мы…
— Это очень долгая история, — пробормотала я, осознав, что даже не знаю, с чего и как начать. — Простите, но сейчас у меня совсем нет сил ее рассказывать. Я просто… я сама еще не все осознала. Можно я просто…
— Конечно, — кивнула Ория. — Иди в душ, я попрошу принести еду в твою комнату и чтобы тебя никто не трогал. Девочки тоже волновались, но с чувством такта у них, сама знаешь, бывают проблемы.
— Я принесу тебе чистой одежды, — торопливо кивнул Медвежонок, продолжая держать меня за руки.
— А Йон… — Я обратила взгляд в сторону комнаты Никки, и словно в ответ оттуда вдруг донесся грохот. Как будто кто-то с силой швырнул стул об стену. Я вздрогнула всем телом, а Ория только вздохнула и покачала головой:
— Ему, как и тебе, нужно время, милая. Никки была ему очень дорога, и то, что она сделала… Я не думаю, что он скоро сможет с этим смириться. Йон из тех, кто привык все делать по-своему. И все за всех решать. Он пока не понимает, что у Николь тоже было это право — решать за себя и делать собственный выбор. Пойдем, Хана.
Я позволила старшей омеге увести себя, но, даже стоя под душем, все еще слышала, как мой альфа уничтожает комнату по соседству и треск ломающейся мебели заставлял меня съеживаться под горячими струями воды и беззвучно всхлипывать. И в какой-то момент я просто сжалась в комочек на дне душевой кабинки, уткнувшись носом в колени и буквально воя от боли. Это была боль Йона, потерявшего нечто безмерно ценное и важное. Это была моя боль, ведь я не могла его утешить и пообещать, что мы все обязательно исправим. Это была наша общая боль, заплутавших, потерянных, таких беспомощных и слабых перед лицом тех сил, что походя перемалывали наши жизни в труху.
— Не плачь, сестренка, — услышала я мягкий голос Медвежонка. Он сидел на полу снаружи, отделенный от меня цветастой душевой шторкой. Прежде его присутствие — даже в моей постели — никогда меня не тревожило, но сейчас, слишком ясно вспомнив прикосновение чужих бесцеремонных рук на своем теле, я ощутила, как к горлу подкатила горечь.
— Выйди, пожалуйста, — негромко попросила я. — Я не могу, когда ты… Я просто не могу.
— Я оставлю одежду на раковине, — не стал спорить он. — Ты позволишь мне побыть с тобой сегодня, сестренка? Я… Я очень волновался за тебя. — В его нежном голосе ощутимо звенели слезы, и я просто не смогла ему отказать.
— Хорошо. Хорошо, подожди меня в моей комнате, пожалуйста.
— Я принесу тебе чего-нибудь сладкого к чаю, — тут же с готовностью закивал он, поднимаясь на ноги. Дождавшись, пока он выйдет и закроет за собой дверь, я выключила воду и только теперь рискнула отодвинуть занавеску, чтобы взять с натянутой под низким потолком проволоки сухое полотенце. Одевшись в чистое и несколько раз промокнув волосы, я впервые за прошедшие несколько дней посмотрела на себя в зеркало. Заключение не прошло для меня даром — я осунулась, моя кожа выглядела не лучшим образом, кое-где отсвечивая красноватыми высыпаниями, которые из-за общей бледности выглядели еще более заметными, а морщинки в уголках глаз как будто стали глубже. Если когда-то я искренне считала себя симпатичной, то теперь видела в зеркале лишь жутковатого призрака. Попытавшись вспомнить, изменилось ли за эти дни лицо Йона, я пришла к выводу, что не помню ничего, кроме бесконтрольной нежности и тепла, что захлестывали меня всякий раз, когда я смотрела ему в глаза. Даже если он тоже стал объективно хуже выглядеть, я этого не замечала. Это просто было неважно.
Проходя мимо комнаты Никки, я осознала, что там снова наступила тишина. И, хотя Ория советовала мне оставить Йона одного, я вдруг поняла, что теперь имею куда больше прав принимать подобные решения, чем она. Сколько бы они ни были знакомы и как бы омега о нем ни пеклась, после всего произошедшего наши с ним отношения находились уже на совершенно ином уровне.
 
Приоткрыв дверь, я увидела, что альфа сидит на краешке кровати Никки, прижав руки к лицу. У меня защемило сердце при мысли, что он плачет, но, когда он поднял голову на звук моих шагов, его глаза были сухими.
— Хочешь, чтобы я ушла? — тихо спросила я, остановившись в нескольких шагах от него. Солнечный свет, струящийся сквозь большие окна, захлестывал меня до колен, грея сквозь принесенные Медвежонком домашние штаны. У меня мелькнула мысль о том, что для ноября солнце светит слишком ярко, а потом — что, кажется, уже наступил декабрь, а я ведь даже этого не осознала.
— Останься, — выдохнул Йон, и тогда я подошла ближе. Обняла его за плечи, и альфа уткнулся лицом мне в живот, крепко стиснув челюсти. Его лицо показалось мне слишком горячим, но в тот момент я не обратила на это должного внимания.
— Мне очень жаль, — с чувством проговорила я, понимая, что его боль не унять никакими словами, но все равно будучи не в силах просто молчать. — Я понимаю, как тяжело это для тебя.
— Она не должна была ставить себя под удар. Какой вообще тогда был смысл убегать от него? — пробормотал он, кажется, искренне не понимая, что двигало молодой женщиной. — Она слишком дешево оценила тот дар, что судьба ей преподнесла. Слишком легко разменяла свой, возможно, единственный шанс!
— Она разменяла его на наши жизни, Йон, — тихо напомнила я. — На твою жизнь, потому что на самом деле мне просто повезло оказаться рядом с тобой.
— Ну и дура, — припечатал он, подняв на меня свое мрачное лицо. — Хана, ты не понимаешь. Такие, как Никки, они… Они не такие, как я. Ее руки исцеляли, она… помогала другим, а не калечила их жизни! У нее был потрясающий дар милосердия, и она всегда готова была помочь даже тем, кто этой помощи совсем не заслуживал. Такие, как она, это… роскошь, которую наш мир на самом деле не может себе позволить, и с ее стороны было так по-детски глупо обменять себя на кого-то вроде меня. Я этого не стою. Никогда не стоил…
— Это чушь собачья, и ты сам прекрасно это знаешь! — неожиданно для самой себя вспылила я. — Я знаю, почему ты злишься на самом деле! Потому что она не просто ушла, но и забрала с собой вашего ребенка, так?
Несколько секунд он просто ошалело молчал, глядя на меня, а потом очень осторожно, как будто боясь обжечься обо что-то, уточнил:
— Нашего ребенка?
— Ну да, — кивнула я, ощущая себя немного глупо, но все еще досадуя на него. — Ведь он… Йон, он же был твой, да? — Договаривая, я уже совершенно ни в чем не была уверена.
— Кто тебе вообще такое сказал? — нахмурился он. — Хана, ты что же… Ты все это время так думала? Что мы с Никки… Великий Зверь, что за ерунду ты себе… Откуда ты вообще это взяла? — Теперь пришел его черед злиться: мы словно бы за пару секунд поменялись местами.
— Я… я уже не помню, — пролепетала я, отступая под его натиском. — Кто-то из девочек сказал и ты… Ты же подтвердил, что увел ее у бывшего мужа и спрятал тут! Ты сам сказал, что это так! — Я беспомощно ткнула пальцем его в грудь.
— Я никогда не говорил, что этот ребенок мой! Хана! — Он резко выпрямился, и теперь я уже смотрела на него внизу вверх. — Между мной и Никки никогда ничего не было. Зверь тебя дери, она мне как сестра! Она… была так похожа на Лили, когда я встретил ее в первый раз. У нее такая же улыбка и… Великий Зверь, Хана, у меня просто нет слов.
 
— Мы сами выдаем свои секреты. Особенно когда яростнее всего хотим их спрятать, — нараспев произнес у меня в голове голос Медвежонка. Он сразу понял, что у Йона была сестра, когда тот привел в Дом Никки и стал заботиться о ней. А я была так ослеплена своей женской ревностью, с такой готовностью записала ее себе в соперницы и провела между нами с альфой непересекаемую черту, что даже не подумала, что он мог действовать совсем по другим причинам. Наши близнецы, наши братья и сестры, наши первые и самые важные связи — кроме наших партнеров, лишь они были той самой причиной, что могла толкнуть нас на безумства, вызвать самую горячую привязанность и самую острую боль разлуки. Великий Зверь, ну какая же я глупая.