Искатель. 1991. Выпуск №3
Петриченко до этого я встречал месяца два назад. Он, как всегда собранный и сосредоточенный, летел куда-то, выдвинув вперед свою каменную челюсть. При его службе подобный имидж как нельзя кстати. Я раз видел, как Петриченко «беседовал» с одним подозреваемым. Дверь его кабинета при этом была заперта изнутри. Я никогда не заблуждался насчет средств и методов «раскалывания» преступников, но после того случая созерцание кинодетективов, в которых «сыскари» ловят уголовничков, словно шахматную задачку разгадывая, у меня вызывало саркастическую ухмылку.
А сейчас я Петриченко не узнавал. Он не выглядел человеком, испытывающим постоянную нехватку времени. Совсем наоборот — его движения и даже манера вести разговор приобрели некую замедленность, словно бы мне показывали прежнего Петриченко, отснятого «рапидом». Он вяло подал мне руку, а раньше его рукопожатие было скорее похоже на апперкот.
По этим коротким ударам я Петриченко хорошо знаю. Года три назад всего я бросил заниматься каратэ, мы с Петриченко были в одинаковой категории — до 75 килограммов. Он пониже меня, но поплотней. А руками-корягами своими кирпичи крушил в соревнованиях по разбиванию предметов — только пыль столбом стояла. Ладонь у него и сейчас шершавая, словно кора дерева.
— Здорово, Стас, — элегически произнес Петриченко.
— Привет, Пинкертон, — сказал я. — Жизнь в поиске, то бишь в сыске?
— Нет, — ответил он, как-то странно глядя на меня. — Что значит — нет?
— А то и значит. Ушел я оттуда.
— Ну-у? — я изумился. Петриченко в милиции прослужил около десяти лет, пошел туда сразу после армии. При таком стаже вроде бы не принято уходить, да и рассказы его о своей службе отдавали слегка патетикой.
— Надоело все, — сказал он, вдоволь налюбовавшись моей растерянной физиономией. — Ты что, для того меня и позвал, чтобы на холоде держать? Давай-ка хотя бы вон в «Шоколадницу» зайдем.
В «Шоколаднице» он сразу заказал коньяк:
— Не тушуйся, я угощаю.
Уж мне-то тушеваться стоило при моих совсем уж ограниченных финансовых ресурсах, но я сказал:
— Да я не очень-то и тушуюсь, но мы же с тобой оба не очень чтобы этим делом увлекались…
— А-а, что-то же должно меняться в этой жизни. Надоело, я говорю. Надоело своими руками зарабатывать большие «бабки» для начальства. Надоело невиновных делать виноватыми и наоборот… Надоело пребывать постоянно в дерьме, рыться в отбросах. Вот, кстати, Лена, с клиентом. Вон, у колонны. Узнала меня. Но, как говорится, ни тени смущения. Я ведь и раньше не мог ее достать. Да-да, даже эту шлюшку.
Я осторожно повернул голову в том направлении, куда глядел Петриченко. Женщина и мужчина. Мужчина лет на двадцать старше компаньонки. Женщина одета со вкусом и в то же время с простотой, которая возможна только при значительных средствах. Не в пример прочей публике, одетой по-провинциальному кричаще. Да, не отрекомендуй мне только что Петриченко эту самую Лену, я бы решил, что профессор с молоденькой аспиранткой забежали мимоходом выпить по чашечке горячего шоколада, обсуждая тему ее диссертации. Или респектабельный дядя встретил племянницу, которая по его протекции поступала в институт, а теперь этот институт успешно заканчивает.
А Петриченко продолжал неотрывно, словно гипнотизируя, разглядывать женщину. Женщина тоже смотрела на него, точнее, сквозь него. Достоинство, легкая усталость, рассеянность — надо быть хорошей актрисой, чтобы так реагировать на пристальный взгляд знакомого инспектора угрозыска.
— И почему же ты не мог ее «достать»? — Я задал вопрос таким тоном, словно ответ меня не интересовал. Такую уж манеру усвоил я в беседах с Петриченко. Хотя, конечно, он сообщал мне иногда сведения «не для широкой публики» — его выражение — или, во всяком случае, давал информацию, достаточную для того, чтобы делать выводы. — Ах да, вспомнил! Ты как-то сокрушался об отсутствии полиции нравов.
— Да ведь дело не только и не столько в этом, — он пристально на меня посмотрел.
— В нем же тогда еще?
— В прикрытии.
— Понятно. Прикрытие — это сутенер. С французского буквально переводится как «покровитель».
— Да, покровитель, — хмыкнул Петриченко. — Он с них, с путан, три шкуры дерет, этот покровитель.
— Ты говоришь так, словно знаешь его, — осторожно — безразлично сказал я.
— Я его знаю.
— И его, в свою очередь, ты тоже не смог «достать» из-за отсутствия надлежащей статьи в УК? Но ведь, кажется, там есть что-то насчет сводничества или организации притонов?
— Все не так просто. Им ведь специально надо заниматься, чтобы статью «навесить». А времени и сил, особенно в нынешние времена, на серьезные преступления, на тяжкие так называемые, абсолютно не хватает. — Он разлил коньяк по рюмкам, поднял свою, понюхал. — Разбавляют, мерзавцы, точняк.
И выпил одним глотком.
— Да, — продолжал Петриченко, — то, что у них, шлюшек этих, начальник есть, — верняк. Эту Лену и подружек ее по промыслу видели несколько раз с одним типом. Крутой, тип, лапу на проституцию в виде бизнеса в двух или трех районах наложил наверняка. Они его боятся, «ночные бабочки».
— Странно получается, — пожал я плечами. — Ведь не один, ты об этом знаешь.
— Ну да, не один я. — Петриченко опять пристально на меня взглянул. — У него, ты знаешь, кто лучший друг? Начальник горотдела БХСС Польшин. Слыхал о таком?
Я покачал головой. На самом же деле о Польшине я слышал. Вернее, я даже разговор Болотина с Польшиным слышал. Даже два разговора: один раз Болотин звонил тому на службу, а в другой раз…
— Ты уж совсем меня заинтриговал, Сашка, — вздохнул я, — Будь у меня хоть капельку литературного таланта, я бы такой роман забабахал из жизни «ночных бабочек». Нет, еще лучше, сценарий «чернушный». Простой советский мент вступает в схватку с торговцами людьми и выигрывает. Что же это за «крутой тип»?
— Бывший спортсмен. Мастер спорта по вольной борьбе. Говорят, даже на республике когда-то вполне успешно боролся. Штогрин.
Наверное, я вздрогнул. Ну, таких совпадений не бывает. Прямо наваждение какое-то! Недавно в беседе— в той, в кот рой — кто-то и сказал: «Штогрина, значит, надо послать, он мозги живо вправит». И голос этого второго — теперь-то я в этом убежден — Польшину принадлежал. Как же все это сразу переварить?.. Машинально я спросил Петриченко:
— Так ты совсем ушел или?..
— Очень стремлюсь, во всяком случае, — он разлил остатки коньяка. — На службу уже больше месяца не хожу. Рапорт подал и на работе не появляюсь.
— А как же?..
— Нет, зарплату-то они мне платят. В управлении получаю, А они регулярно со мной беседуют, уговаривают остаться. Но я — ни в какую.
Сегодня дежурит Здоровяк. Есть еще Спортсмен. Так что охрана у «веселых домиков» немногочисленна.
Я наблюдаю за Здоровяком, а он, в свою очередь, наблюдает за светящимся окошком в одном из домиков. То ли нездоровый интерес проявляет, то ли наоборот — заботится о безопасности и комфорте. Вообще-то у них все чинно — подъезжает машина, девочка с клиентом проходит в домик, и никто их там не тревожит. Девочек я уже насчитал пятеро. Лены, на которую указывал мне Петриченко, там не было. Может быть, этим предприятием и не Штогрин командует, а я просто подверстываю факты под выдуманную мной версию?
Одно ясно: так долго возиться с «веселыми домиками» вовсе ни к чему. Нужен ускоритель реакции. Или, если угодно, даже детонатор. Но взрыв должен быть не очень громким. Мне и просто свое присутствие не очень желательно обнаруживать, не говоря уже о Том, чтобы навести их на какие-то возможные размышления. Но выхода-то у меня и нет. Будь я Петриченко, я бы на допрос кого-то вызвал или осведомителей порасспросил с пристрастием. А у меня статус совсем не тот. Они мне башку в момент отвернут, если «вычислят». Хотя «в момент» — это сильно сказано, это еще надо будет посмотреть, скольким я успею отвернуть. Но не надо, рано еще. Просто дернем слегка за ниточку, внесем сумятицу в их спаянное пошлой жаждой обогащения «семейство».