Грёзы и чернила (СИ)

Она сделала шаг, еще один, а затем неуклюжей рыбкой вынырнула из-под его руки и прижалась к Авроре. Закрыла глаза, переводя дыхание, и голод внутри чуть присмирел, убаюканный чужим теплом и знакомым запахом духов — флердоранж и миндаль.
— Отведи меня домой.
***
“Утро” в Логове всегда начиналось одинаково — ближе к обеду в кухонном закутке Бай начинал сердито греметь чашками, затем истерически тарахтеть старомодная кофеварка, сопровождаемая невнятным бормотанием недовольной Саи, которую из постели выманивал запах крепкого кофе. Следом за ней подтягивался и Лео, в видавшей виды пижаме, что расползалась в лохмотья на глазах.
Последней с кровати поднималась Аврора. Босая и закутанная в одеяло, она сначала садилась за стол, а просыпалась уже позже.
Пожирателям снов не нужна еда или кофе, чтобы проснуться, но этот маленький ритуал каждое утро был тем, что объединяло их. Один за всех и все за одного, монстр монстра видит издалека, так же говорят?
Майра жила в Логове несколько лет, пока не обзавелась собственным жильем. У них у всех были свои — отдельные — квартиры, дома и комнаты, но пожиратели снов предпочитали держаться как можно ближе друг к другу. Так меньше вероятность, что кого-то из них загонят, как дикое животное — веселья ради.
Все было хорошо, пока она не начала толкать с рук воспоминания на черном рынке. Друзья были недовольны, кое-кто откровенно зол, и что-то ей подсказывало, что Бай — самый принципиальный из всех — до сих пор ее за это не простил. Майра съехала раньше, чем тлеющий конфликт мог превратиться во что-то серьезное, и оставалась ночевать в Логове раз или два в месяц, поддерживая видимость, но прежние отношения было уже не вернуть.
Однако сегодня что-то неуловимо изменилось. Зазвенело стекло в шкафу у окна, Бай бормотал себе под нос невнятные ругательства, вот только никто из пожирателей снов и не собирался выползать из своих спален. Было еще слишком рано?
Майра смотрела в грязно-серый потолок, украшенный ажурной паутиной — никто и не додумался ее смахнуть, — и пыталась вспомнить, чем закончился прошлый вечер.
Память вместо цельной картины демонстрировала мозаику, с перепутанными деталями, и предлагала восстановить ход событий самостоятельно.
Растерянный взгляд Яромила. Его губы, досадливо кривящиеся в едком комментарии — беззвучном. Успокаивающий шепот Авроры. Звук шин на мокром асфальте.
Крепкая хватка Бая, который тащит Майру к неприметной парадной. Серые ступени ускользают из-под ног, пока она послушно позволяет увлекать себя все выше и выше, мимо обитых дерматином дверей и банок с окурками.
Высокая тощая фигура в дверном проеме. Она манит за собой, удаляясь по коридору в темноту.
Желтоватая кожа человека, лежащего на несвежем белье. Его блаженная улыбка, крепко сомкнутые веки. Бай подталкивает ее к постели, и она падает кулем на колченогую табуретку у кровати.
“Ешь” — шипит Бай, больно щипая Майру за щеку. “Немедленно”.
Сны человека, в двух шагах от смерти, полны эйфорического спокойствия. Он знает, что скоро умрет, но безмятежно плавает в тумане, вылавливая из него золотые сферы, в которых мелькают события его жизни. Первый поцелуй; солнечные ванны и жаркие объятия на берегу моря; повышение по службе, аромат свежей кожи в салоне новенького авто; рождение первенца; украденные поцелуи в темном переулке с женщиной, от которой захватывало дух; свобода, и та же женщина — рядом; примирение с сыном; улыбка внука, обнажающая три крепких белых зуба.
Майра жадно глотает его сны, кривясь. Она — вор, пришедший забрать то немногое, что осталось больному в утешение.
Человек облегченно выдыхает во сне, без труда переворачиваясь на бок.
Сытость с горьким привкусом. Сбивающая с ног усталость. Сны, вызываемые морфином, горчат.
Знакомый запах Логова, мягкость простыней. Покой.
Это Бай не дал ей сойти с ума от голода, поняла Майра, восстановив по крупицам прошлый вечер. Не Лео или Аврора — Бай. Ворчливый, обидчивый, не разговаривавший с ней толком месяцами Бай.
 
Пожиратели снов нередко пользовались услугами людей и чародеев, если те не хотели помнить свои сны. Кошмары и мучительные видения прошлого, сожаления о сделанном или упущенных возможностях всегда напоминали Майре горький шоколад.
Что случилось бы, не окажись рядом друзей? Яромил бы накормил ее собственными снами?
Бывший возлюбленный чудился ей болотом, с зеленой ряской и красивыми цветами, растущими из спокойной на вид воды. Но стоит сделать несколько шагов, как трясина утащит тебя на дно, и сколько ни трепыхайся, не отпустит. Майре однажды удалось выбраться живой и невредимой, но в этот раз ей бы так не повезло.
***
В кухонном уголке Логова не было ничего кроме трех старомодных посудных ящиков, кофеварки и стола на восемь персон. Обживаясь здесь, пожиратели снов надеялись, что когда-нибудь их будет больше, но в Столице насчитывалось не больше дюжины их сородичей, да и те не хотели иметь ничего общего с горсткой вчерашних подростков, которые понятия не имели, что делать со своей жизнью.
Майра остановилась в дверях, размышляя, стоит ли присоединяться к Баю, сидевшему во главе стола в гордом одиночестве. В чашку он смотрел с плохо сдерживаемой ненавистью, словно кофе его чем-то обидел и не извинился.
С утра Бай всегда выглядел раздраженным, точно злился на весь мир, что приходилось из раза в раз подниматься с нагретой постели. Майра наизусть знала все его привычки, ведь когда-то, еще до ее решения зарабатывать сомнительным способом, они были близки. Настолько, что порой было сложно различить, где заканчивается один и начинается другой. Связь, крепче дружеских уз, ближе кровного родства.
Бай не простил ее за то, что ушла, но помог, когда она нуждалась в нем больше всего. Это ли не знак, что у нее есть шанс все исправить?
— Фильтр сдох, — кратко пояснил Бай, когда она переборола себя и села на место, которое всегда предназначалось ей и давно пустовало. — Будешь?
Она кивнула. Давний ритуал утреннего кофе был одной из тех вещей, по которым она скучала в тесных стенах собственной квартиры. Порой там было очень одиноко.
Друг потрошил дешевую и ненадежную кофеварку с такой решимостью, словно она была виновата во всех мировых проблемах, от глобального потепления до экономического кризиса. В пустое мусорное ведро полетел размокший, испорченный фильтр, молотые зерна с шорохом заняли свое место, и машина наконец загудела и затряслась.
Майра с интересом принюхивалась, гадая — стоит ли в ящике еще “ее” кружка — красная, с веселым рождественским рисунком в виде имбирных пряников? У кружки был отколот кусочек, но острые края давно стерлись от частого использования.
Она получила ее в подарок на новый год, сразу после того, как Яромил снялся с места и свалил куда-то к черту на рога. Бай однажды вечером вернулся в Логово, сунул Майре в руки сверток и буркнул: “Держи”.
Упаковочная бумага не соответствовала празднику, что-то цветочное и аляповатое, никаких гирлянд или елочных шаров. Но гораздо позже, когда боль и тоска по Яромилу отпустила, она поняла, что для Бая это был не просто подарок.
Друг всегда был тем, для кого действия значат больше слов. Заботу он проявлял так, что с первого взгляда и не распознаешь. Например, как сейчас — предложил кофе, будто бы вскользь. И тогда, с кружкой, это был его способ сказать: “я забочусь о тебе”, “ты дорога мне”, “прекращай размазывать сопли по дивану, на этом волшебном придурке жизнь не кончилась”.
— Пей, — приказал он, выставляя перед Майрой кружку, на три четверти заполненную черной водой с бежевой пенкой по краям. И кофе этот, крепкий и горький, впился в мозг острой шпилькой, напоминая ей об Орфее. И Косе.
Она пригубила, стараясь откровенно не морщиться. В Логове не водилось сахара, словно каждое утро пожиратели снов обрекали себя на бессмысленные страдания из чистого упрямства.