Окончательное Предложение (ЛП)

Какая разница, как она его произносит? Просто убирайся отсюда.
— Ну, было приятно пообщаться с тобой… — я делаю шаг вокруг нее.
— Подожди.
Господи, сядь за руль и сбрось меня с ближайшего обрыва, пожалуйста.
Она бежит вперед и останавливается передо мной, преграждая мне путь к машине.
— Ты должен мне доллар.
Я моргаю, глядя на нее.
— За что?
— За банку ругательств, — она протягивает руку. — Dinero, por favour — Деньги, пожалуйста.
— Банка ругательств? Что это, черт возьми, такое?
Ее большие глаза широко раскрываются.
— О-о-о. Теперь ты должен мне два доллара.
— Я вижу, тебя учат вымогательству с раннего возраста.
— Что такое вымогательство?
Я качаю головой.
— Забудь об этом, — я обхожу ее стороной и прохожу пять футов, прежде чем она устремляется за мной.
— Эй! А как же мои деньги?
Я закрываю глаза и считаю до пяти. Пот начинает стекать по моей шее от повышения температуры. У меня нет абсолютно никакого опыта общения с детьми, кроме избегания случайных детей в общественных местах. Пока у Деклана и Айрис не появится свой собственный ребенок, я совершенно не готов к тому, чтобы справиться со всем этим.
Просто дай ей деньги и уходи.
Я проверяю свой кошелек на наличие долларов, но ничего не нахожу.
— Извини, малышка, но у меня нет денег.
— Как насчет этого? — она показывает большими глазами на стопку стодолларовых купюр.
— Ты хоть знаешь, сколько они стоят?
Ее пустой взгляд не дает мне возможности оторваться.
— Ладно. Неважно. Держи, — я протягиваю ей одну из купюр.
— Но ты сказал два плохих слова.
— Это больше доллара, — я постукиваю по цифрам, чтобы подчеркнуть. — Это сотня. Видишь?
Ты действительно пытаешься вразумить ребенка?
Ее брови сжимаются, когда она смотрит на купюру.
— Подожди. Дай мне посчитать, чтобы убедиться… раз… два… три… — она вычерчивает каждую цифру в воздухе, словно пишет на невидимом листе бумаги.
Ради всего святого. Если она будет так считать, я проведу здесь все утро.
Я беру еще одну сотню и передаю ей.
— Вот.
Она просовывает язык в щель, где должен быть один из ее передних зубов.
— Оооо.
— Пока, — я отдаю ей полушутливое прощание и продолжаю идти к своей машине.
— Поиграешь со мной? — она следует за мной, как тень.
— Я не могу.
Почти пришли. Размытые цифры на номерном знаке становятся все четче с каждым шагом к машине.
Она бежит, стараясь не отставать от моих длинных шагов.
— Почему?
— Мне нужно кое-куда успеть.
Ты так близко. Я достаю ключи из кармана и отпираю дверь.
Может быть, если бросить на землю еще одну сотню, это отвлечет ее на достаточно долгое время, чтобы я смог уехать.
— Куда ты идешь?
Сейчас предпочтительнее куда угодно, только не сюда.
— На встречу.
— О, — ее улыбка спадает. — Ты вернешься?
— Эм… может быть? — моя кожа зудит.
— Ура! В следующий раз ты будешь играть со мной, — она хлопает в ладоши.
Ребенку нужны лекарства или намордник. Это очевидно. Она очень напоминает мне меня самого в этом возрасте, энергичного и бесконечно бессвязного. Удивительно, как мои братья не пытались задушить меня во сне.
— Прости, малышка. Я здесь не для того, чтобы играть с тобой.
— О. Но Уайтт играет со мной.
Под моими ботинками захрустел гравий от внезапной остановки.
— Кто?
— Уайтт? Это пишется как У-А-Й-А-Т-Т!
— Какая у него фамилия?
Она пожимает плечами.
— Эмм… заместитель?
Это его чертова работа, а не фамилия, но это то подтверждение, которое мне нужно. Они с Ланой препирались, как брат с сестрой, когда находились в одной комнате, и долгое время я думал, что они ненавидят друг друга.
А ведь когда-то ты считал его другом.
У меня заложило уши от прилива крови, бурлящей под поверхностью кожи. Из всех людей, которым, как мне казалось, я мог доверять, Уайтт занимал довольно высокое место в списке. Мы проводили вместе почти все лето, и он даже дважды навещал меня в Денвере, пока я учился в университете. Когда мы с Ланой были вместе, были ли мы просто друзьями, избегающими неизбежного, или официально начинали встречаться, он никогда не казался хоть немного заинтересованным в ней.
 
Наверное, потому что он оттягивал время, пока ты не испортишь все на неопределенный срок.
Мои мышцы напрягаются под рубашкой, когда я позволяю себе признать эмоцию, которую не имею права испытывать.
Ревность. У нее есть свой собственный разум, поглощающий все рациональные мысли. В глубине души я знаю, что не имею права ревновать, когда это я уехал. Кроме того, это я доверил Уайтту присмотреть за ней ради меня.
Похоже, он сделал гораздо больше, чем это.
Я рад, что мы с Уайттом больше не друзья. Так мне будет еще легче надрать ему задницу, когда я снова до него доберусь.
Что, если он тот самый человек, которого ты видел целующимся с Ланой возле бара «Последний звонок» два года назад?
— Чертова змея, — пробурчал я.
Ками задыхается.
Я вздрагиваю.
— Черт.
Ее рот открывается.
— Черт? — мой голос трещит.
Она качает головой туда-сюда. Я вздыхаю, снова достаю бумажник и протягиваю ей еще три стодолларовые купюры. То, как загораются ее глаза, когда она сжимает деньги, даже умиляет.
Ты теперь увлекаешься детьми?
Нет, но их увлечение деньгами довольно забавно.
— Ты в порядке, Каэль?
Возьми себя в руки.
Я разжимаю кулаки.
— Я лучше пойду.
Она следует за мной, как тень.
— Камила! — кричит Лана.
Мы поднимаем глаза и видим Лану, топающую по ступенькам.
— Попалась, — бормочет Ками себе под нос. Она похожа на Лану тем, как отводит взгляд от всех, когда попадает в беду.
Лана бросается к нам и упирается рукой в бедро, как делала ее мать, когда ее ловили за тем, что она не должна была делать. Что, благодаря мне, случалось часто.
— Почему ты настаиваешь на разговоре с незнакомцами после всего, о чем мы говорили?
То, что меня называют незнакомцем, не должно жалить, но это так, особенно после того, как я узнал, что Уайтт вовлечен в жизнь дочери Ланы теперь, когда меня нет в ее жизни. Это доказывает, что независимо от того, какая у нас с Ланой история, это всего лишь история.
— Прости меня, мамочка, — Ками опускается на пятки.
Лана приседает и смотрит Ками в глаза.
— Ты не можешь разговаривать с каждым встречным, даже если он хорошо выглядит или отвечает на твои вопросы.
— Ты думаешь, я хорошо выгляжу? — я натягиваю свою обычную ухмылку, надеясь, что если я буду притворяться счастливым достаточно долго, то смогу стереть неприятные ощущения, бурлящие в моей груди.
То, на что ты всегда надеешься.
Глаза Ланы сужаются, когда она быстро осматривает меня. Моя кожа нагревается, когда ее взгляд задерживается на моих руках, отчего в животе появляется тепло.
— Я видела и получше, — кожа на ее носу морщится.
— Ты всегда была дерьмовой лгуньей, Алана, — я постукиваю кончиком пальца, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.
Глаза Ланы и Ками одновременно расширяются. Я со вздохом достаю бумажник и протягиваю Ками еще одну хрустящую купюру.
На шестьсот долларов беднее, а ты все еще не усвоил урок.
— У тебя есть привычка раздавать стодолларовые купюры? — одна бровь Ланы приподнимается.
— Только настойчивым пятилетним детям, которые не умеют считать до ста.
Лана бросает на дочь неопределенный взгляд.
— Сколько будет пять раз по сто?
— Пятьсот! — Ками поднимает в воздух кулак, полный денег.
Эта маленькая дрянь…
— Что ты говорил? — уголки губ Ланы приподнимаются в самую маленькую улыбку, когда она смотрит на меня. Это первая улыбка на ее лице с тех пор, как я появился здесь, и от нее у меня в животе становится легко и бурляще, как будто я только что выпил водку с зельцером за десять секунд или меньше.