Прочь из моей головы (СИ)

…кажется, теперь я всегда буду ненавидеть белые колокольчики дурмана.
  
ГЛАВА 8. Сухоцвет
 
Мне достаточно часто приходилось утешать людей в горе, чтобы понимать: скорбь – нежный цветок, который требует много времени, места и сил. Он не распускается в холоде безразличия и в пламени гнева, а ещё быстро засыхает, если его не подпитывать. 
– Времени мало, – виновато сказала Тильда, поглаживая меня по спине. – Хочешь, я зайду внутрь и, э-э, ну, соберу их? 
«Соберу». Нет. Даже не хочу знать, что это означает. 
– Не надо, – я стиснула зубы так, что челюсти хрустнули, и усилием воли заставила себя расслабиться. – Мы всё равно не сможем взять их с собой. 
– Можем! – она отпрянула и встряхнула меня за плечи с какой-то фанатичной одержимостью. – Жди!
Тильда снова нырнула в здание, пригибая голову, чтобы не врезаться в низкий косяк; через некоторое время резко запахло дымом, потом огонь взревел, проламывая перекрытия, а она появилась на пороге и сунула мне в руки два прозрачно-синих круглых камешка с голубиное яйцо величиной. 
– Если сильно сжать пепел, то получаются алмазы, – сказала Тильда, отводя взгляд. – Это немного, конечно… Но совсем оставлять их здесь было бы неправильно, да? 
Я взяла их осторожно, подспудно опасаясь, что могу ощутить присутствие мамы или папы, но это были просто камни – гладкие, тёплые и тяжёлые. Каждый – как точка в истории. 
«Урсула…» – позвал Йен и осёкся, точно не зная, что говорить дальше. 
– Спасибо, – ответила я тихо, пряча камни в карман. Ощущения у меня были как от поездки на велосипеде: если остановлюсь – точно упаду. И вряд ли сумею встать. – Тильда, ты говорила, что здесь можно найти новую оболочку для Салли. Это серьёзно? 
Она оглядела меня с подозрением, точно выискивая невидимые глазу трещины, а потом явно вздохнула с облегчением. 
– Да! У меня тут проскользнула одна мысль, когда ты упомянула номер и описала, э-э, вашу встречу в морге. Бесцветные волосы в большинстве случаев – знак, что с телом производили эксперименты. Ну, вот как мои, – она дёрнула себя за прядь. – Но знаешь, что я брала за образец? Кукол, которые делали Датура! Они очень крепкие, очень! 
Если честно, экскурс в историю чародейского искусства этой семьи – последнее, в чём я нуждалась, но он пошёл мне на пользу. По крайней мере, мысли перестали вращаться вокруг одного и того же… И мы действительно не могли упустить шанс, может, один на миллион, чтобы оживить Салли. Если не получилось уберечь моих родителей – значит, надо хотя бы спасти всех остальных. Дино, Гэбриэллу, Салли, Хорхе…
…и Йена. 
«Не стремись поскорее избавиться от меня, любовь моя, – тут же откликнулся он. – Разумеется, я хочу поскорее вернуться в своё тело и оградить его от дальнейших надругательств, но терять эту близость с тобой будет тяжело. И разве ты не станешь по мне скучать?»
Он шутил, как всегда – видимо, пытался отвлечь меня от тяжёлых мыслей, переключить внимание. Но неожиданно его слова отозвались болезненным, тянущим ощущением. Если сейчас всё получится, и Салли получит вторую жизнь, а потом и Йен тоже, то, выходит, я останусь… одна? Пусть не сейчас, но через какое-то время? Ведь пока нас связывает общая цель, но в перспективе-то обычному человеку нечего делать в Запретном Саду. Ведь не думать же всерьёз о том, что один из самых могущественных чародеев в истории с лёгкостью откажется от своих амбиций и устроится вместе со мной на полставки в «Нору». Хотя Йену бы пошло – длинный фартук, белая рубашка, флирт с клиентами… Боже, да ему всё пойдёт, что ни примерь!
Усилием воли я затолкала эти мысли подальше и сосредоточилась на рассказе Тильды.
Вообще Датура были древним кланом, но особенным влиянием в чародейском мире не обладали. В прежние века они вообще больше концентрировались на самопознании, чем на укреплении власти, а наведённые сны, иллюзии и обманчивые миражи использовали для того, чтобы избавиться от собственных слабостей, а не сразить врагов. Чары Датура либо требовали слишком много сил и времени, либо были откровенно слабыми, и их мог распознать и сбросить даже обычный человек. 
 
Но всё изменилось около полутора веков назад. 
Тогда Запретный Сад встряхнула небольшая, но весьма кровавая заварушка, почти полностью стёршая с лица земли небольшой клан кукольников – Бересклет. Выживших пригрели у себя Датура в обмен на обещание создать послушных и эффективных телохранителей для молодых женщин семьи, слабых, а потому особенно уязвимых. И выяснилось, что многие дурманные техники можно приспособить и для создания кукол – сделать их умнее, гибче, коварнее. Через пятьдесят лет прежде скромную семью было не узнать: на плодородной почве обретённой силы легко прорастают амбиции. 
Технологии постепенно становились всё более рискованными.
Раньше кукол делали «целиком с нуля», прямо как големов из старых книжек: лепили из глины, вытачивали из дерева, брали за основу животных и соединяли разные части для получения химер, а уже потом «вшивали» им программу поведения, как правило, простую. Охранять, нападать, искать – одна кукла, одна способность. С чарами Датура стало возможно проводить более тонкие манипуляции с уже существующим сознанием живого существа, используя разные техники – внушение, обучение, принуждение. От опытов на животных оставался один шаг до экспериментов на людях, и эту невидимую этическую границу в Дурманном Логе пересекли всего за полвека. 
«По меркам Запретного Сада они и не делали ничего плохого, – дополнил Йен рассказ. – Первоначально Датура создавали искусственные тела-оболочки и наполняли их слепками с сознания чародея, получая нечто вроде копии, не слишком устойчивой и долгоживущей. Несколько лет – предельный срок существования такой куклы, но каждая из них окупалась, потому что была способна рассуждать самостоятельно, принимать верные решения быстрее человека-хозяина и сражаться не хуже среднестатистических бойцов Непентес… Но ещё во времена моей молодости Датура совершили резкий, необъяснимый скачок – их марионетки стали жить по десять-двадцать лет и действовать гораздо разумнее. А некоторые даже, поверишь ли, проявляли индивидуальность, скорее свойственную человеку». 
И у тебя, конечно, есть предположения, как это объяснить?
«О, что ты, лишь сухие теории… Просто никак не могу отбросить мысль, что изменять и обтачивать уже существующее сознание с помощью дурманных чар гораздо проще, чем делать слепки и переносить их в искусственное тело». 
– Бр-р, – меня передёрнуло. – Ну и семейка. 
Тильда придержала меня под локоть и осторожно затоптала ростки дурмана, пробившиеся прямо сквозь песок на дорожке. 
– Не хуже многих. Но для тебя ведь лучше, чтоб оправдались самые страшные слухи, да?
– В каком смысле? – насторожилась я.
– Ну, если они правда мастерили кукол из настоящих людей, то твоя подружка Салли – настоящий человек, просто с промытыми мозгами, – объяснила она весело. – По-моему, это намного лучше, чем считать себя каким-то жутким гомункулом. Мне вот сестра в детстве сказала, что я на самом деле не родилась, а выросла в лесу под кустом из цветка, который маму скушал. Представляешь, сколько плакала потом?
– Ты?
– Сестра, конечно, – смешно фыркнула Тильда. – Она со мной ужасно намучилась. Ведь если ты считаешь себя монстром, то и действуешь соответственно. Перестать считать себя чудовищем – значит, разрешить себе жить как человек. 
– Звучит неплохо, – улыбнулась я.
И – споткнулась на ровном месте, потому что меня затопило чужой радостью, безграничной и чистой, точно у ребёнка. Это было словно проснуться утром после многих-многих лет, проведённых в аду, на нелюбимой работе или в старшей школе – и осознать, что тебе не обязательно туда возвращаться, если ты не хочешь. 
И тебе за это ничего не будет. Совсем ничего.
– С днём рождения, Салли, – шепнула я в сторону. 
«А можно?» – спросила она почти что робко.