Мисс Кэрью (ЛП)

Однако я бы не стал сравнивать мисс Кэрью с миссис Сиддонс ни в чем, кроме этого; и даже не хотел бы сказать, что в этом она действительно похожа на нее. В мисс Кэрью не было ничего трагического или величественного. В ней было неосознанное достоинство хорошего воспитания; но это было достоинство, вполне совместимое с самым воздушным, блестящим весельем, какое когда-либо очаровывало сердце мужчины. Ее смех был мягким, но музыкальным, как серебряный каррильон; ее глаза — ее большие, прозрачные золотисто-карие глаза — обладали той полудикой лукавостью и живостью выражения, на которые иногда намекал Ромни, но они никогда не были переданы в совершенстве, кроме как кистью сэра Джошуа Рейнольдса.
Это был веселый завтрак, и довольно роскошный, учитывая наше состояние после кораблекрушения. Мы пили чай, ели тосты, яйца и рыбу, на столе стояли цветы, а через открытую дверь открывался чарующий вид на залитое солнцем море. Разговор зашел о том, чем нам предстояло заниматься весь долгий день. Для дам ходить пешком было просто невозможно. Проливной дождь последних десяти часов превратил покрытое дерном плато в обычное болото, за исключением небольшого участка глины и камня, на котором стояли дома.
— Здесь нет ни одной книги, — сказала мисс Кэрью, — кроме Библии.
— Достойная работа, без сомнения, — протянул драгун, — но явно тяжелая.
— Если бы у нас была колода карт, я была бы довольна, — вздохнула миссис Макферсон.
— Мистер Дандональд, который, как я слышала, поэт, — сказала мисс Кэрью, — должен стать нашим Ферамором и придумывать истории для нашего развлечения; в то время как капитан Брюэр, который так замечательно критикует книгу, которую, я полагаю, он никогда не читал, может взять на себя роль Фадладина. Персонаж как будто создан для него.
Пока я, заикаясь, бормотал что-то о своей неспособности выполнить возложенную на меня задачу, сэр Джеффри внезапно заслонил дверной проем своими шестью футами тремя стоунами.
— Доброе утро всем вам! — сказал он в своей громкой, сердечной манере. — Я предстаю перед вами, дамы и господа, в качестве благодетеля. Подготовьте для меня речь. Обвейте венком чашу и обвяжите лентой венок! Я сделаю вас всех счастливыми.
— Сделайте это, мой дорогой друг, — сказал священник, — и не утомляйте себя, говоря так много об этом заранее.
— Я нашел сокровище, — воскликнул Джеффри с выражением восторга на лице. — Угадайте, что это.
Мы принялись высказывать догадки о самых невозможных вещах, какие только могли придумать, но он качал головой при каждом новом предположении.
— Я купил его для вас, — сказал он, — и заплатил за него два пенса за фунт. Что вы скажете о совершенном счастье по два пенса за фунт?
— Что цена на удивление разумна, — засмеялась мисс Кэрью, — но мы хотели бы иметь более определенное представление о том, что это такое на самом деле.
— Вот что это такое! — сказал он, доставая большой сверток, перевязанный куском красной ленты. — Это макулатура стоимостью в шиллинг.
— Макулатура на шиллинг! — повторили мы с единодушием хора из Эксетер-холла.
Он разразился радостным смехом.
— Я так и думал, что это удивит вас, — сказал он. — Теперь слушайте, я расскажу вам об этом все. Я только что был в магазине, — в том самом, в соседнем доме, — чтобы купить запас чая, сахара, табака и так далее для двух моих бедных товарищей на яхте. На прилавке лежала куча макулатуры, и из этой кучи макулатуры добрая женщина, которая меня обслуживала, взяла лист или пол-листа, чтобы завернуть каждый пакет с продуктами, когда его взвешивала. Я увидел, что это была печатная продукция, четкий шрифт и хорошая бумага. Я взял один лист. Очевидно, это был фрагмент рассказа, и выглядел он потрясающе. Я просмотрел еще несколько листов и обнаружил, что макулатура состояла из сборника рассказов, сложенных так, словно их собирались переплести. Титульных листов и начала не хватало, но то, что там было, казалось последовательным. Я сразу подумал о досуге моих друзей и купил все. Так что готов выслушать ваши благодарности!
 
— Вам придется подождать, мой дорогой друг, пока мы не убедимся, можно ли прочитать вашу покупку, — сказал мистер Стоун. — Макулатура по два пенса за фунт — довольно бесперспективный материал.
— Без сомнения, ужасная чушь, — заметил капитан Брюер.
— Чушь лучше, чем ничего, — ласково сказала мисс Кэрью, — если только она даст нам возможность посмеяться. Могу я взглянуть на ваше сокровище, сэр Джеффри? Не сомневаюсь, что мы каким-то образом извлечем из этого массу удовольствия. Итак, листы сложены, но не разрезаны. Возможно, мистер Дандональд окажет нам любезность разрезать листы, пока сэр Джеффри завтракает; а потом мы, возможно, сможем найти укромный уголок где-нибудь под скалами и по очереди читать вслух.
Обрадованный тем, что она что-то поручила мне, я схватил нож и с энтузиазмом приготовился приступить к работе. Но при первом взгляде на первую страницу мой энтузиазм испарился. Я замер, покраснел до корней волос, и испытал сильное желание провалиться сквозь пол, нырнуть в глубины океана или, короче говоря, сделать что-нибудь, что могло бы позволить мне в кратчайшие сроки оставить как можно большее расстояние между мной и моими друзьями.
В этой макулатуре стоимостью в шиллинг я узнал свои собственные рассказы — мои неудачные, осмеянные рассказы — те самые, которые я посвятил мисс Кэрью!
И вот они оказались здесь, осужденные и отвергнутые, — переданы бакалейщику, проданы как ненужный товар и куплены на вес по два пенса за фунт!
— Ну, Фил, — сказал Бьюкенен, — этот материал читаем?
— На этот вопрос трудно ответить с первого взгляда, — ответил я.
— Но не кажется ли вам, что это может быть забавно? — спросила миссис Макферсон.
— Мадам, я не разрезал еще и дюжины страниц.
Сэр Джеффри рассмеялся.
— Однако, Фил, вы провокатор! — сказал он. — Разве вы не видите, что мы хотим, чтобы вы рискнули высказать какое-то мнение?
— Тогда я принимаю мнение капитана Брюера, — ответил я с некоторой горечью. — Я не сомневаюсь, что это ужасная чушь, и что читать это будет просто тратой времени.
— Но любое наше занятие сейчас — пустая трата времени, — сказала мисс Кэрью, — и можем ли мы заняться чем-нибудь более подходящим, чем чтением, как вы утверждаете, чуши?
Когда она произнесла это с несколько странной интонацией, я поднял глаза и обнаружил, что она пристально смотрит на меня.
Час спустя мы перенесли наши складные стулья в небольшое углубление среди скал, подальше от домов, — приятное, тенистое, уединенное место с видом на открытое море и мелким белым песком под ногами. Плеск волн и, время от времени, стук молотков на борту яхты, где сэр Джеффри разрушал свое изобретение, нарушали тишину нашего уединения.
— Итак, — лениво сказал священник, — кто начнет?
Мисс Кэрью выбрала несколько листов из стопки бумаг и, оглядев круг со своим милым, властным видом, сказала: «Начать должен мистер Дандональд. Нет, сэр, никаких возражений. Решение суда обжалованию не подлежит».
— О, королева! — ответил я. — Слышать — значит повиноваться.
И вот, коснувшись сначала бумагами головы, в знак смирения, я начал.
  
ГЛАВА III
 
УЖАСНАЯ КОМПАНИЯ
 
По происхождению я француз, мое имя — Франсуа Тьерри. Мне нет нужды утомлять вас историей своей жизни. Достаточно будет сказать, что я совершил политическое преступление, что за это меня отправили на галеры, что я и по сей день являюсь изгнанником. В мое время клеймение еще не было отменено, и я мог бы показать вам выжженные буквы на своем плече.
Меня арестовали, судили и приговорили в Париже. Когда я вышел из зала суда, в моей голове звенели слова обвинительного вердикта. Грохочущие колеса тюремного фургона повторяли их в тот вечер на протяжении всего пути из Парижа в Бисетр, и весь следующий день, и следующий, и следующий, — по утомительной дороге из Бисетра в Тулон. Когда я оглядываюсь назад на то время, думаю, что, должно быть, был ошеломлен неожиданной суровостью моего приговора. Я ничего не помню ни о путешествии, ни о местах, где мы останавливались, — ничего, кроме вечного повторения travaux forsis, travaux forsis your perpetual [2], опять и опять, снова и снова. Ближе к вечеру третьего дня фургон остановился, дверца распахнулась, и меня провели через каменный двор, по выложенному камнем коридору в огромный каменный зал, тускло освещенный сверху. Здесь меня допросил военный суперинтендант и внес мое имя в увесистый гроссбух, переплетенный и скрепленный железом, — книга в кандалах.