Мисс Кэрью (ЛП)

Сэр Джеффри направил яхту «в порт» и встал на якорь около половины двенадцатого. Вскоре после этого мы высадились на берег, к великому удивлению и восторгу трех женщин, одного старого седовласого рыбака и примерно шести или восьми полудиких, загорелых, светловолосых детей. От них мы узнали, что двое других мужчин (на острове их было всего трое) уплыли в Тайнмут; что их колония состояла из трех семей и насчитывала тринадцать душ, включая шестерых детей и одного грудного младенца; что двое рыбаков, отсутствовавших в настоящее время, были единственной опорой всей общины, жившей за счет добычи их сетей; и что остров считался частью Айлендшира и принадлежал графству Нортумберленд. Мы узнали, что эти бедные колонисты платили символическую арендную плату за свои небольшие жилые помещения и были освобождены, благодаря древней привилегии, от большинства налогов, взимаемых в других местах. Они разнообразили свой рацион ламинарией и разводили (если это можно так назвать) овец. Дети не знали другого мира, кроме того, в котором родились; мы также узнали, что одна из женщин не была на материке более одиннадцати лет.
Мы зашли в их дома, один из которых служил небольшим магазинчиком и снабжал это место продуктами, скобяными изделиями и самой скромной галантереей. Старик плел сети, немного ковал и плотничал. В каждом доме мы видели Библию, а в одном — сборник гимнов и несколько гравюр из Священных Писаний в черных рамках. Одна из женщин держала петуха и трех или четырех кур; все маленькие жилища были чистыми и опрятными.
Поболтав с женщинами, погладив детей по их льняным головам и раздав им кое-какие подарки, мы поднялись на плато, где паслись овцы и росли деревья, и приготовили все для пикника. Через несколько минут скатерть была расстелена, корзины распакованы, а пробки вытащены.
Это была веселая трапеза, а мы были так голодны, как и подобает людям, проведшим три или четыре часа в море. Мы шутили, мы смеялись, мы пили за здоровье, мы произносили речи, мы окрестили остров Хуан-Фернандес и совершили возлияние шампанским на скудный газон в честь этого наименования. Когда мы закончили и вяло расположились вокруг остатков нашего пиршества, сэр Джеффри предложил сигары; и мы, четверо мужчин, отправились на вершину крутой скалы на северной оконечности острова и оставили дам развлекаться, пока мы выкурим по сигаре. Однако, как только мы оказались вне пределов слышимости, Бьюкенен взял меня за руку и, отведя в сторону, сказал тихим, встревоженным голосом:
— Я в затруднении, Дандональд. От этого старика, там, внизу, толку никакого, а у меня на борту только один матрос и мальчик. Невозможно привести яхту в надлежащее состояние и успеть добраться до Сеаборг-корта сегодня вечером.
Я посмотрела на него в полном смятении.
— ЧТО? — спросил я.
— Нам придется остаться здесь, — ответил он, — до завтра.
— Остаться здесь? На этой проклятой скале с двумя дамами… Чепуха, Бьюкенен, вы шутите!
— Хотел бы я, чтобы это было так, — серьезно ответил он, — но ветер свежеет с каждой минутой, и посмотрите на небо: посмотрите на эти огромные свинцовые тучи, собирающиеся с наветренной стороны! Я не осмеливаюсь рисковать, учитывая нынешнее состояние яхты. С этим ничего не поделаешь.
— Но нас четверо. Заставьте нас всех работать, и давайте посмотрим, что мы можем сделать. Я готов засучить рукава и начать; и Брюер и Стоун, конечно, сделают то же самое.
— Я думал об этом, — ответил мой друг, — и я только что говорил об этом со своим матросом; но это бесполезно. Это работа моряка, и нам нужно то, чего здесь нет. Поэтому все, что мы можем сделать, это терпеливо ждать, пока не вернутся два рыбака, а затем отправить их в ближайший прибрежный город за теми инструментами, снастями и помощью, какая может потребоваться.
— Святые небеса! — воскликнул я. — Это значит, мы можем задержаться здесь на день или два!
— Я надеюсь, что нет, но боюсь, что мы вряд ли сможем отплыть завтра.
Я в отчаянии опустился на траву.
— А как же мисс Кэрью? — спросил я.
 
— А миссис Макферсон? — добавил сэр Джеффри, комично пожимая плечами. — Мисс Кэрью — разумная, жизнерадостная, добрая женщина и отнесется ко всему этому как к редкому приключению; но миссис Макферсон будет такой же беспомощной и несчастной, как француз на борту парохода в Ла-Манше.
— Мы должны сообщить им об этом, — сказал я.
— Я не смею, — сказал он. — Может быть, это сделаете вы?
— Ни за что. Попросите священника.
Мы позвали мистера Стоуна и капитана Брюера и рассказали о положении, в котором оказались. Доблестный драгун нахмурился, подкрутил усы и пробормотал сквозь зубы несколько ругательств; но священник Бродмера расхохотался; возразил, что с нами не могло случиться более приятного бедствия; и отправился с сообщением к дамам в самом оптимистическом настроении. Он был как раз тем человеком, который подходил для этой цели, — человеком со смеющимися глазами, убедительным голосом, величественной осанкой и неисчерпаемым запасом хорошего настроения. Вооруженный этими дарами Природы, с абсолютной уверенностью в собственном красноречии, наш посол предстал перед дамами и изложил нашу позицию так успешно, что результат превзошел наши надежды. Они восприняли это ужасное известие не просто снисходительно, но с благосклонностью и весельем; и через несколько минут мы все вместе отправились в дома, чтобы посмотреть, какие меры можно предпринять для их размещения.
В результате для мисс Кэрью и миссис Макферсон был выделен самый большой жилой дом, жители которого массово мигрировали и распределились, как смогли, между своими соседями, в то время как мы, мужчины, согласились провести ночь на борту. Тем временем в дамском доме была произведена быстрая «уборка» и обеспечен минимальный комфорт; с яхты был принесен запас ковров, матрасов, одеял, спальных и прочих принадлежностей; и в течение часа или двух, с помощью красивой скатерти, вазы с комнатными цветами, нескольких складных стульев из кают-компании сэра Джеффри и тому подобных мелочей, нам удалось превратить единственную комнату на первом этаже в очень сносную гостиную. В этой гостиной, позже в тот же день, мы пили чай; и это был очень веселый чай — с мисс Кэрью во главе стола. После чая, не имея ни карт, ни музыки, ни книг, ни каких-либо приспособлений или средств развлечения, мы снова вышли на возвышенность и посмотрели на море и небо. Это было грандиозное зрелище. Солнце только что зашло за полосу пурпурного тумана. Волны, теперь тускло-свинцового цвета, вздымались и яростно бились о скалы. Полчища диких, рваных облаков в буйной панике бежали по лику небес; стоны ветра пели пронзительным дискантом на пару с хриплым басом моря. Вскоре огромный трезубец молнии, казалось, разорвал широкое поле неба, и могучий раскат грома потряс саму землю под нашими ногами. Мы поспешили обратно в дом и едва успели укрыться, как началась настоящая буря. И это была ужасная буря. Она продолжалась почти всю ночь и не давала нам всем уснуть до рассвета. Если бы не уютная маленькая заводь, в которой стояла на якоре яхта, одному небу известно, что бы с ней стало; в любом менее защищенном уголке она, скорее всего, была бы сорвана с якоря, точно сорная трава.
Однако никакого несчастья не случилось. Наступило утро, море все еще бушевало, все еще дул ветер, но наши перспективы явно улучшались.
В девять мы собрались на завтрак; все, кроме сэра Джеффри, который был занят на яхте и немного опоздал. Мисс Кэрью председательствовала за чайным столом. Ей казалось естественным взять на себя инициативу, а для нас было естественно, что она должна взять ее на себя. Во всем, что она делала, была грация, и ее манера делать это, казалось, каким-то образом облагораживала самое обычное действие. Она не могла налить чашку чая без того, чтобы не подчеркнуть ценность этой маленькой любезности тем, как она ее оказала. Я слышал то же самое, что говорили о миссис Сиддонс те, кто знал ее лично; но я никогда до конца им не верил, пока не познакомился с мисс Кэрью.