Heartstream. Поток эмоций

Пока он говорил, я почувствовала, как сжалось горло. Я покачала головой, пытаясь что-то сказать, но у меня не было слов.
— Ребенок погиб во время родов. Это несправедливо и непросто, но так получилось. Мы поможем тебе принять это, я обещаю.
И — мне стыдно признаться — всего на кратчайший миг, на крошечную щепотку времени я задумалась, не говорит ли он правду. Затем в памяти вспышкой промелькнуло, как ты смотрела на меня, как твои глаза блуждали по моему лицу, словно ты запоминала каждую пору и ресницу. Я твоя мать. Моя преданность — самое меньшее, что я должна тебе.
— Нет. Не поможете, — сказала я. — Я обещаю.
Первое время у нас с ним были ежедневные занятия. Я не могла избежать их. Если я волочила ноги, то Джой буквально несла меня на себе, не жалуясь и не критикуя, со своей обычной спокойной улыбкой. Но они не могли заставить меня говорить, и я молчала. Я сказала бы что-нибудь, если бы он признался, что держал меня в плену подальше от тебя, но он продолжал настаивать на том, что ты мертва, что я выдумала тебя и, если коротко, сошла с ума. Это — больше, чем замки на дверях или сильная спина Джой, — по его ощущениям, дало ему власть надо мной. Уступив, он лишился бы ее.
Поэтому каждое утро, каждое утро в десять часов я приходила к нему в кабинет и молча сидела в одном и том же обитом чинцем кресле, слушая, как часы на камине отсчитывают фрагменты совместной жизни.
Время текло странно. Я начала следить за днями с помощью отметок: сначала на бумаге, которую они потом забрали, затем на мыле в ванной и, наконец, ногтем на тыльной стороне запястья. Но когда недели начали растягиваться в месяцы, стало слишком больно. Не физически — я знала, что упускаю вехи: примерно в эти дни твое зрение станет лучше, твой мир станет четким, сейчас ты уже можешь сесть, сегодня ты можешь в первый раз попробовать обычную еду. Я измеряла свою собственную жизнь твоей, той, по которой скучала, и не могла справиться с этим. И я перестала следить.
Не знаю, как долго я находилась там, но в результате я встретила одного человека, который в конце концов окольными путями привел меня к тебе. Был яркий весенний день, и я гуляла по саду. Это был красивый сад с широкими газонами и высокими деревьями, плотно растущими в середине (ни одно из них не росло у стен, конечно). В столовой говорили, что с приходом лета густые кусты почти скрывают стены высотой в пятнадцать футов и кажется, будто ты в парке.
Неподалеку стоял парень и смотрел на пионы. Он был худой, бледный и прыщавый, но он был примерно моего возраста, и к тому же я любила пионы, всегда любила, так что я подошла.
— Привет, — сказала я. — Я Кэт.
Он тут же вздрогнул и сказал:
— Уилл Дженкинс, из Биконсфилда.
— Ха. Что ж, а я, наверное, Кэтрин Канчук из Тутинга, хотя я никогда не сталкивалась с другими Канчуками, чтобы приходилось уточнять, откуда я.
Он залился румянцем:
— Папа сказал, я должен представляться так, чтобы люди знали, с кем они связываются. Или, скорее, с кем им лучше не связываться. Или… — он покосился на меня. — Ты слышала о Дженкинсах из Биконсфилда?
— Кажется, нет.
Он покраснел еще сильнее — этот парень мог дать мне фору в насыщенности румянца — и затем поднял плечи, спрятав между ними шею так, словно ожидал удара.
— Так или иначе я не собираюсь прикалываться над тобой.
Похоже, он успокоился. Плечи опустились.
— Спасибо, — сказал он.
— Нет проблем. Уверена, твоя семья очень известная и страшная.
Он скорчил гримасу:
— На самом деле нет. Мой папа — лорд и владеет крупной компанией по поставкам строительных материалов, поэтому каждый делает то, что он ему говорит, но он не гангстер или что-то в этом роде. Что привело тебя сюда?
— Я просто хотела взглянуть на цветы. Мне нравятся пионы.
Он внезапно улыбнулся, и я заметила, что он носит брекеты.
— Я тоже. Они как бууууум, — он изобразил руками взрыв. — Как замерзший огненный шар.
Я посмотрела на цветы. Лепестки были красными и желтыми, слоями собиравшимися в круглые головки. Я понимала, что он имел в виду.
 
— За что ты тут? — спросил он.
— Я родила ребенка от поп-звезды, его забрали, и теперь держат меня здесь, притворяясь, что он умер. — Я повторяла один и тот же ответ с полдюжины раз с тех пор, как оказалась тут. Можно было спокойно говорить правду, все равно в нее никто не верил.
— А ты?
— Я пытался взорвать парламент, — ответил он.
На миг все затихло, единственным звуком был шорох листьев на ветру.
— Подожди… серьезно?
— Ну, я не слишком преуспел в этом, — признался он. — То есть я провел множество исследований: делал архитектурные чертежи, моделировал взрывы различной мощности, проводил химический анализ состава, ну, знаешь, изучил основы, но, прежде чем я смог купить какие-нибудь вещества, наша уборщица нашла планы на полу в моей спальне, пока я был в туалете. Она позвонила в полицию, а они — папе, а поскольку он — лорд Биконсфилд, потомок Дизраэли, как он, по крайней мере, говорит, они вызвали психиатра, а не отряд по борьбе с терроризмом, и вот я здесь, — он вздохнул, как будто говорил о любви всей своей жизни, сбежавшей от него.
— И вот ты… извини, я до сих пор под впечатлением от того, что ты… хотел взорвать парламент?
— Ага.
— Как Гай Фокс.
На его лице расцвела счастливая улыбка:
— Ага.
— Гай Фокс, чучело которого ежегодно сжигают последние четыреста с лишним лет.
— Ну конечно, люди злятся на него за это, но, по крайней мере, они знают его имя. Всю свою жизнь я был лишь Дженкинсом из Биконсфилда. Это все, что мне было суждено. Я просто хотел, чтобы люди знали, кем я был на самом деле, — он смотрел на меня затуманенным взглядом.
— Слава переоценена, — сказала я ему. — Поверь мне.
Как ни странно, мне понравился Уилл Дженкинс из Биконсфилда с его насморком и манжетами, которые он жевал, когда думал. Он нарисовал для меня картину (действительно хорошую) с пионами, и я попросила у Джой скотч, чтобы приклеить ее к стене. В то бесконечное лето мы встречались в саду снова и снова. Он с восторгом слушал истории о том, как меня травили в интернете, и взамен делился со мной всем, что знал о взрывчатке, восторгаясь разницей между взрывчаткой, используемой против людей и против конструкций, как будто сравнивал силы любимых супергероев.
А я говорила с ним о тебе. Мне нужно было рассказать кому-то, иначе боль прогрызла бы мою грудную клетку изнутри, и, поскольку я не разговаривала со Смитом и не доверяла Джой, он был моим собеседником. Я рассказала ему обо всей моей любви к тебе, спрятанной за ребрами и час за часом, день за днем превращающейся в кислоту. Я свято поклялась ему, что, когда выберусь отсюда, найду тебя, буду заботиться о тебе и стану лучшей мамой в мире.
И вот однажды — уже наступила осень, коричневые листья вихрями кружили вокруг нас, ветер пронизывал насквозь, и мы были единственными, кто вышел на улицу, — он повернулся ко мне и сказал:
— Ты же понимаешь, что они не выпустят тебя отсюда, пока ты будешь так о ней говорить, да?
— Я не говорю о ней с ними, — ответила я.
— Я понимаю. Но они все равно знают. Знают, что ты думаешь только о ней, и не выпустят тебя, пока ты ее не отпустишь.
— Значит, они никогда меня не выпустят, — я вздохнула и почувствовала некоторое успокоение. Я уже давно понимала, что это правда, но впервые озвучила свои мысли. — А значит, пришло время для плана Б.
Я полезла в куртку и вытащила свернутый листок бумаги. В недоумении он взял его и раскрыл. Это был его рисунок с пионами, скотч все еще висел на краю, потому что я не хотела ненароком его порвать.
— С другой стороны, — сказала я, и он перевернул листок и прочитал заметки, которые я сделала крошечным аккуратным почерком и где — если все, что он сказал мне, было правдой — подчеркиванием выделена взрывчатка, которую можно приготовить из химических веществ, используемых в клинике, и она будет достаточно мощной, чтобы взорвать замки на наших дверях.