Heartstream. Поток эмоций

— Поверить во что? Скажи. Скажи это сама себе.
Но я не могу.
Воспоминания всплывают, как крошечные пузырьки в кастрюле моего разума, с каждой секундой они становятся все больше, быстрее и многочисленнее. То, что мама не могла найти мое свидетельство о рождении, когда я потеряла паспорт, и мне нужно было сделать новый. То, как все говорят, что Чарли выглядит совсем как папа в его возрасте, но никто никогда не говорил такого обо мне.
Я слышу скрип ступенек за спиной.
«Это все объясняет. Телефон. Письма. Безумного Шляпника. Все».
Но это могло быть тщательно продумано. Полли знает обо всем столько же, сколько и я. Она могла сократить свою историю, чтобы та соответствовала доказательствам, как ключ подходит к уже существующему замку.
Сзади меня раздается щелчок, когда круглая дверная ручка начинает поворачиваться.
«Зачем ей это делать? Зачем ей врать?»
«Она нашла меня в интернете. Она стала одержимой. В мире множество сумасшедших людей, и интернет приводит их всех к вашему порогу».
«Хорошо, хорошо, тогда почему мама шантажировала доктора, чтобы держать ее взаперти?»
«Я не знаю, что она сделала, — я отчаянно перебираю варианты. — Я могу судить только со слов Полли».
«Тогда откуда письма Безумного Шляпника? Откуда секретный телефон?»
«Она… она подкинула его! Полли, Кэт, как там ее зовут. У нее было полно времени, пока мы были на похоронах. Она заперла меня в этой комнате. Должно быть, она хотела, чтобы я нашла его. Да, точно!»
Другой голос внутри меня замолкает.
«Видишь? — думаю я с облегчением. — Все зависит от того, кому ты доверяешь».
За исключением крайне редких случаев.
Мой взгляд блуждает по туалетному столику. Дрожащими руками я срываю в сторону запутанные сгустки ювелирных изделий, пыльные фотографии.
А потом я вижу его. Сердце бьется как молоток, качая кровь в рот через прокушенный язык. Я тянусь к нему, сжимая так же крепко, как раньше. Маленький клочок красной ткани, который служил мне комфортером в детстве, тот самый, который мама так отчаянно пыталась забрать, но я не отпускала.
Тот, о котором я никогда никому не рассказывала, ни в жизни, ни в Heartstream, нигде. Тот, который как раз подходящего размера и мягкости, чтобы протирать очки.
В зеркале я вижу, как она застыла в дверях, взволнованная и неуверенная.
— Ты знаешь, что ты говорила? — хрипло спрашиваю я. — Все это время внизу, когда ты рассказывала, ты знаешь, что говорила «ты»? «Ты посмотрела на меня. Это все ради тебя. О боже, как же сильно я тебя люблю?»
Она просто смотрит на меня. Я сунула руку в рот и коснулась языка. Кровь, которую я растираю между большим и указательным пальцем, почти такого же цвета, как ткань. Я смотрю в зеркало и встречаюсь глазами с женщиной, которая дала это мне.
  
3. ЛЮБЛЮ ВСЕХ, ДОВЕРЯЮ НЕМНОГИМ
   
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
 
Кэт
 
Мое тело отреклось от тебя раньше меня.
Спустя два дня после того, как она забрала тебя, у меня появилось молоко. Моя грудь болела от обилия молока, спина — от веса груди, а сердце… ну, сердце болело от всего.
Джой приходила с молокоотсосом пару раз в день и позволяла мне выжать только струйку.
— Этого достаточно, чтобы тебе было удобно, дорогая, — сказала она, словно это было вообще возможно. — Молоко исчезнет, когда твое тело поймет, что в нем нет необходимости.
— Но в нем есть необходимость, — ответила я и с тревогой посмотрела на ее доброе, круглое, мудрое лицо. — Эви привезет ее. Она сказала, что привезет ее в гости. Я ее мать. Мне нужно кормить ее, когда она будет здесь!
Выражение лица Джой полно сочувствия.
— Хорошо, дорогая, — сказала она мягко, но разрешила сцедить лишь немного в маленькую пластиковую бутылку, а затем забрала молокоотсос, как я ни просила.
В последующие дни я клятвенно заявляла, что мне снова нужно сцедиться, что моя грудь все еще болит, что — мне казалось, я здорово схитрила, и она наверняка отнесется к этому серьезно! — у меня может развиться инфекция. Джой терпеливо осмотрела грудь на предмет покраснения и припухлости и дала мне пару вкладышей с охлаждающим гелем, чтобы я положила их в свой бюстгальтер.
 
— Хорошо, дорогая, — мягко сказала она. Но все равно забрала молокоотсос.
Поначалу я сама сцеживала остальное, склонившись над раковиной в своей маленькой ванной и издавая тихие хрипы боли, когда пальцы касались кожи. Но шли дни, и она тебя не приносила. Мне вернули одежду, которую я носила до родов. Она была постирана и выглажена, но моего телефона в ней не было, а старый черный аппарат рядом с кроватью молчал. Когда я попыталась позвонить Эви и спросить, где моя семья, я услышала лишь девушку-администратора, которая сказала мне ярким, ясным голосом, что исходящие звонки от пациентов в первый месяц их пребывания в клинике противоречат рекомендациям по лечению.
Я сидела, смотрела в окно на сад, ела, когда Джой приносила еду, сцеживалась, когда Джой приносила молокоотсос, пыталась вспомнить твое лицо, когда ты смотрела на меня, листала журналы, которые мне приносили, не видя, что в них написано, то и дело поддавалась удушающим рыданиям, а грудная клетка разрывалась от пустоты в руках. Примерно через неделю начал приходить Бен. Он настаивал, чтобы я звала его Беном, а не доктором Смитом. На нем был все тот же свитер с V-образным вырезом и ромбовидным узором, в котором он встречал меня той ночью, когда я попала сюда, — как будто он просто заскочил в клинику с поля для гольфа, — но под его глазами были глубокие темные полумесяцы.
— Проблемы со сном, Бен? — спросила я. Он моргнул, снял очки и почистил их платком, который вытащил из кармана, и напомнил мне тем самым о маленькой красной тряпочке, которую я дала тебе, и вдруг мне захотелось расплакаться, или убить его, или, может быть, все сразу.
— Почему ты спрашиваешь? — сказал он в конце концов. — Тебе не спалось?
— Моего ребенка похитили, так что нет, мне не до сна. А у тебя какая причина?
Когда он ответил, его холодный тон напоминал щит:
— Похоже, ты зациклена на идее «своего ребенка».
Я молча уставилась на него.
— Удивительно, — сказала я, в самом деле ошеломленная.
— Что именно?
— Это самая глупая фраза, которую я слышала в своей жизни. Конечно, я зациклена на своем ребенке: она мой ребенок.
Снова снял очки, снова протирает. Интересно, может быть, это у него нервный тик?
— Для твоего выздоровления очень важно начать отпускать идею «своего ребенка». Я понимаю, это сложно, но мы здесь, чтобы помочь тебе.
— Для твоего выздоровления очень важно начать отпускать идею «своего дыхания», — я презрительно подражаю антисептической мягкости его тона. — Я понимаю, это сложно, но мы здесь, чтобы помочь тебе.
— Кэтрин…
— Серьезно, док. О чем ты? Она — мой ребенок. Эви сказала, что принесет ее повидаться. Ты был свидетелем. Почему она не приходит? Она даже не звонила, почему она не звонила?
Еще один вздох.
— Нет, она не звонила. Кэтрин, у тебя ужасная травма. Потеря дома, мамы, это сломит любого. И пропавший отец… В таких случаях, как твой, пациент нередко создает идею о другом родственнике, чтобы чувствовать, что поддерживающая его семья не полностью разрушена…
— Ты пытаешься сказать мне, что мой ребенок — галлюцинация?
— Я пытаюсь…
— Да пошел ты.
Я залезла рукой в бюстгальтер, чтобы достать ватную прокладку, прижатую к соску, и бросила в него. Прокладка пролежала там пару часов и хорошо пропиталась, поэтому, шлепнувшись о его щеку, она издала удовлетворительный хлюпающий звук.
— Значит, молоко в моих сиськах тоже галлюцинация?
Он отлепил прокладку от кожи. Он выглядел смертельно бледным. Как будто произносимые им слова ужасали его сильнее, чем меня.
— Кэтрин, я знаю, сейчас тебе сложно. Сразу не получится, но со временем мы приведем тебя к тому, что ты сможешь принять правду. Это были чрезвычайно трудные, преждевременные роды, и лучший акушер в Лондоне сделал все возможное, но в итоге оказался бессилен.