Из-под снега (СИ)
Утро до восхода нав посвятил глубокой, по всем правилам, медитации. К тому времени, как солнце вышло из-за дальних гор, а заспанная Мули — из иглу, Ромига почувствовал голод: впервые после круга. С нетерпением ждал, когда девчонка разогреет вчерашний суп. Чуть-чуть поел: Мули покормила с ложки. Сам с трудом выпростал руку из-под шкур, но пальцы не работали, чёрное спеклось в коросту и сковало движения. Судя по мерзкому привкусу навской крови в супе, на губах короста трескались, но боли Ромига не ощущал.
Покормив его, девчонка решительно прищурила глазища и принялась ворожить. Под её заунывные завывания будто мельчайшие иголочки начали покалывать голову, шею, плечи, руки — те места, над которыми Мули водила ладошками. Приятно и, по ощущениям, не вредно: нав не стал возражать. Так и задремал, а проснулся ближе к полудню, опять голодный и гораздо бодрее, чем утром.
Дотянулся до отставленного в снег котелка, согрел магией и с удовольствием выскреб до дна. Короста на руках трескалась, трещины кровоточили, заплывая чёрным и снова расходясь при движении. Чувствительно и неприятно, но Ромига счёл эти ощущения, скорее, хорошей новостью от приходящего в себя тела. Сел поудобнее и углубился в медитацию. А Голкья снова дрожала, мешала сосредоточиться, просила песни: не так настойчиво, как прошлый раз, но ощутимо.
«Мудрый Латира!»
«Я слышу тебя, Иули. Что случилось?»
Ромига искал слова, чтобы объяснить, но понятийной базы не хватало, а безмолвная речь давалась ему тяжело: «Мудрый, меня снова тянет в круг, и на этот раз я оттуда не выйду. Вы бы как-нибудь разобрались сами. А то меня ждут дома, живым.»
«Я понял тебя, Иули! Спасибо, что сказал.»
Вскоре после разговора нава отпустило, а через некоторое время очертания Камня на миг затуманились, и на снегу у подножия вяло заворошился меховой ком с характерной пепельной макушкой.
— Мудрый Латира?
Старик с трудом доковылял до саней, присел на край. Устало улыбнулся наву:
— Всё хорошо, Иули. Стихии успокаиваются, ты живой, я живой, Вильяра живая, — заглянул в пустой котелок, крикнул. — Эй, Мули!
Девчонка вылезла из иглу, подбежала, скорчив недовольную гримаску:
— О мудрый, зачем шумишь, когда можно позвать? А если бы я ловила белянок в распадке? Всех бы мне распугал!
— Сама ты белянка! — фыркнул старик. — Я тебе что велел? Приглядывать за ним в три глаза! — указал на нава.
— А чего за ним приглядывать? Дикие звери к Камню не ходят, кричавки не летают. Двуногие пусть сами того боятся, кто Великого Безымянного победил. Я его полечила, больше пока не надо. Мули спит, ты шумишь… А теперь вот смеёшься. Почему Мули смешная?
— Потому что смешная. Тащи сюда припасы, будем варить обед, с моими приправами.
Пока собирались готовить, нав лежал с закрытыми глазами. Не в медитации — просто задумался. Между прочим, понял, что совершенно не желает никому рассказывать, как именно дурёха Мули заделалась воительницей. Только он решил помалкивать, девчонка сама проболталась Латире. С тою же лёгкостью, как прежде — наву, но с более цветистыми подробностями. И как решила следовать пути, что указал отцу и всем Наритья Великий Безымянный. И как по первому снегу удрала из дома на одиночную охоту, как скрадывала двуногую добычу, как убила, как разделывала и ела.
Надо отдать должное Латире: он слушал спокойно и внимательно, не отрываясь от стряпни. Вовремя поддакивал и задавал уточняющие вопросы. Лишь разъяснив детали, так же спокойно спросил:
— Мули, ты знаешь, что ты сотворила одно из худших беззаконий? И какое наказание тебе за это положено?
— Почему беззаконие? Мудрый моего клана объявил новый закон, Мули исполнила. Я первая, первая в нашем доме его исполнила! За это Великий Безымянный взял меня в ученицы и обещал меня, меня первую провести через солнечное посвящение.
— Какое-какое посвящение? — переспросил Латира.
— Великий обещал, все одарённые Наритья со временем примут силу, подобную мудрым. Только мы не будем отдавать стихиям свои имена и родовые ветви, за нас отдадут низшие и бездарные, вместе с ничтожными своими жизнями. Их сердца и кровь станут даром Великому Солнцу, их тела станут пищей на празднике посвящения…
Ромига узнал напевные интонации несостоявшегося Голкиры, а старик стал мрачнее тучи.
— Мули, ты, правда, готова украсть чью-то жизнь и дар, чтобы приумножить свои?
Девчонка озадачилась:
— Мне довольно, довольно моего дара, я не знаю, зачем больше. Но Великий говорил, так надо. Надо, да.
— А кому это надо? Как ты думаешь, Мули?
Мули долго молчала, то закатывая глаза, то морща лоб умственным усилием. Латира не торопил, помешивал варево в котелке над колдовским огнём, а нав с самого начала счёл за лучшее молчать. Девушка неуверенно переспросила:
— С-солнцу? Ве-великому Безымянному?
— А тебе, Мули? Ты же стремилась первой пройти солнечное посвящение. Для чего оно тебе?
— Великий говорил, он испытает на мне новый обряд, и если получится, то следующим он посвятит моего отца, Вильгрина. Мули хочет, очень хочет, чтобы отец жил вечно, а не как мама.
Латира тяжело вздохнул.
— А сама ты, Мули, что ты собиралась делать, получив удесятерённый колдовской дар и долгую жизнь?
— Не-не знаю… Что велел бы мне Великий Безымянный… Служила бы ему дальше.
— А сама? Сама, чего ты желаешь? Что тебе нравится делать больше всего, Мули?
Девчонка снова надолго задумалась. Латира позволил огню под котелком почти угаснуть, прикрыл варево крышкой. От аппетитного запаха у Ромиги заурчало в животе — Мули вздрогнула, метнула испуганный взгляд на него и по сторонам, будто очнулась. Закусила губу, резко вздохнула, заговорила.
— О мудрый Латира, Мули нравится бродить в снегах и читать следы. Летом — собирать полезное, что растёт. Хоть бы и вовсе не возвращалась я ни к фиорду, ни в дом деда на Марахи Голкья… А ещё любит Мули петь целительные песни. У меня сильные, сильные песни, все говорят. Только тётки отказались учить меня.
— Почему отказались?
— Они сказали, я глупая, плохо понимаю двуногих, а без этого знахаркой быть нельзя.
Латира лишь вздохнул и покачал головой. Снял крышку с котелка, сказал:
— Готово! — и стукнул ложкой по гулкому металлическому боку.
Трапезничали, как принято среди охотников, быстро и молча, пока похлёбка не остыла. Когда котелок опустел, Ромига ожидал продолжения разговора, но его не последовало. Латира прислушался к чему-то и быстро ушёл в круг. Мули долго стояла, смотрела в небо, нюхала воздух. Потом присела рядом с навом и затянула уже знакомую песенку. Знакомое покалывание под её ладонями, знакомо потянуло в сон — Ромига снова не стал противиться.
Проснулся — в небе догорала заря, а рядом сидела усталая, осунувшаяся Вильяра: с тем же котелком и новой порцией вкусного варева. Подала и молча, напряжённо наблюдала, как Ромига ест. Когда он выскреб всё до дна и отставил пустую посуду, колдунья осторожно протянула руку к его лицу. Медленно, едва касаясь, обвела кончиками пальцев брови и скулы, нос, губы, подбородок. Ромига млел от нежданной ласки и от самого факта, что ощущает эти легчайшие прикосновения. Подавался навстречу — кожа зудела и чесалась, будто стянутая присохшей глиной. Вильяра едва слышно выдохнула:
— Ты — это ты, Ромига. Мне всё равно, как ты выглядишь, ты — это ты.
— Сама-то себе веришь? — не без ехидства уточнил нав.
— Стараюсь поверить, — отозвалась она виновато, и тут же добавила гораздо бодрее. — Пока я стараюсь, ты поправляешься. Кажется, эти струпья скоро начнут отваливаться. Не знаю, во что ты превратишься, и насколько тяжело мне будет на это смотреть. Но ты, главное, живи! Хочешь, я пойду с тобой в круг? Из меня сейчас такой замечательный ключ получится, — она наклонилась к нему и приникла, коснулась губами губ.
Ромига вжался в шкуры, отстраняясь:
— Я ценю твоё предложение, о Вильяра мудрая! Оно щедрое и от всего сердца, но давай в другой раз? Ты же понимаешь: я весь в этой коросте, с макушки до пяток. Может, потом она отвалится, но пока всё очень больно трескается. И в круг я не хочу, мне достаточно силы здесь, перед Камнем, — поглядел ещё немного в мерцающие серебристые глаза, усмехнулся. — Ладно, если ты хочешь, пошли. Помоги.