Следовать новым курсом
Судно чувствительно качнуло. Греве едва удержался на ногах, и пришлось самым постыдным образом опираться рукой о переборку. Он воровато оглянулся – не видел ли кто? Впрочем, имелось и оправдание – культя в шейной повязке, из-за которой барон никак не мог привыкнуть сохранять равновесие. Да, искалечен, но ведь ничего, держится, бодр и весел, не то что старый приятель, с самого Нагасаки покидающий каюту лишь по служебной надобности. Капитан-лейтенант Михайлов, добрая душа, видит, что творится с подчинённым, и лечит его на свой манер – нагружает сверх меры работой. Не помогает: Казанков, как всегда, безупречен по службе, но стоит сдать вахту – и он, не говоря ни слова, скрывается в своей каюте.
А ведь сегодня сочельник. Неизвестно, какими правдами и неправдами сумел старший офицер раздобыть в Нагасаки ёлку. Не совсем, правда, настоящую, скорее, диковинную японскую сосну, но зато с сильным запахом смолы и длинными бледно-зелёными иглами. Однако ж и раздобыл, и доставил втайне на борт, и спрятал, завернув в тёмно-коричневую упаковочную бумагу, в ледник… Вчера вечером в кают-компании творилось весёлое священнодействие: японскую красавицу обряжали в бумажные звёзды, гирлянды из разноцветной фольги, японские фонарики, заранее закупленные в Нагасаки. А Серёжка так и не пришёл – сказался нездоровым и на весь вечер заперся в каюте.
Меланхолия, будь она неладна. Чёрная тоска. Когда барон попытался завести разговор о предстоящем праздновании Рождества, Казанков посмурнел, уставился невидящими глазами в переборку и произнёс похоронным голосом: «А знаешь, Гревочка, на прошлое Рождество мы с Ниной в Гельсингфорсе на коньках катались, на катке, что возле “Стрельца” устроили. Глинтвейн пили, а когда уморились – взяли санки и на Михайловскую, в кофейню. В нашу кофейню…»
Барон, услышав это, скривился. «Наша кофейня» – стало быть, дело совсем худо. Знал, конечно, о беде друга, странным образом совпавшей с общероссийской трагедией. Казалось, стоило ожидать, что военная страда, долгие месяцы в чужих морях, костлявая, что не раз стояла за спиной со своей ржавой литовкой, – все это просто обязано было ослабить боль потери. Так оно, в общем-то, и вышло, но, видимо, что-то надломилось во время стоянки в Нагасаки, будь оно неладно, – и выплеснулось наружу, и придавило душу серой чугунной тоской.
А значит – вся надежда теперь на старого друга.
«Может, рассказать Серёжке о моей вдовушке? Он, помнится, интересовался, подшучивал…
Нет уж! Только не о делах интимных. В другой раз, не сегодня…»
Греве вздохнул и, не стучась, толкнул дверь каюты.
– Леонид Васильевич велел напечь блинов. Конечно, Рождество не Масленица, но отчего бы не порадовать команду? Сметаны в Нагасаки раздобыли, а что икры нет – так её заменили французскими сардинами в прованском масле из пресервов, взятых, как мне сказали, ещё в Гамбурге. Пробовал? Объедение-с!..
Серёжа кивнул. Солидная стопка блинов – тех самых, о которых с таким аппетитом рассказывал барон, – красовалась у него на столике, доставленная по распоряжению барона вестовым. Увы – давно остывшая. Рядом притулилась распечатанная баночка сардин, тоже нетронутая.
«Так, попробуем другой заход…»
– А что говорят про наши дальнейшие планы? Куда идём – в Сан-Франциско?
Серёжа помотал головой.
– Нет, в Портленд, становиться на ремонт. Вас поначалу-то думали оставить в Нагасаки. В Йокогаме зимует клипер «Разбойник», он там находится в распоряжении русского посланника – на нём бы крейсерские по весне и отправились во Владивосток. Но позже, когда пришло известие о перемирии с Англией, решили не ждать, а отправить вас в Россию через Америку.
Греве, как и прочие офицеры «Крейсера», был допущен в кают-компанию. Он с удовольствием участвовал и в застольях, беседах, вместе со всеми наряжал японскую «ёлку», смаковал перспективы праздничного меню – однако на состоявшийся недавно совет приглашён не был. Но, разумеется, знал, что ни в какое Сан-Франциско они не идут – никто не собирался скрывать планы, просто традиция требовала, чтобы на совете присутствовали лишь офицеры «Москвы». И теперь спрашивал, исключительно чтобы отвлечь друга беседой.
– Сначала с нами в Портленд, потом по железной дороге на Восточное побережье, и там пароходом какой-нибудь судоходной компании – в Европу.
– Через Америку, значит… – Греве уселся на стул, ловко орудуя ножом, соорудил несколько блинов с сардинами и с наслаждением откусил. – Вот нелепица: до России рукой подать, а мы отправляемся домой вокруг половины шарика!
Он извлёк из кармана маленькую овальную фляжку из английского пьютера (куплено в прошлом году в Лондоне, на пути в Америку) и протянул владельцу каюты.
– Будешь?
Казанков помедлил, потом осторожно отхлебнул коньяк и взял второй блин.
– Что поделать, дружище, что поделать. Через Сибирь на перекладных полгода будешь добираться, а тут – месяц-полтора, и ты в Европе!
Греве сдержал улыбку – его план, похоже, сработал. Серёжа с аппетитом уплетал блин.
– А ты как? Будешь ждать окончания ремонта?
– Вряд ли. Михайлов намекнул, что по случаю перемирия часть офицеров отзовут в Россию. Так что, надо думать, вместе и поедем. Из Портленда по железной дороге до Нью-Йорка, а там – пароходом какой-нибудь европейской компании домой.
Кстати, в Нью-Йорке стоит эскадра Бутакова. Может статься, застанем их там… – сказал барон и тут же пожалел о сказанном. Повалишин – родной дядя покойницы Нины, она жила у него в доме и в Петербурге, и в Гельсингфорсе, когда начался их с Серёжей роман…
«Ну, так и есть: глаза затуманились, блин не доел, пальцы дрожат – сейчас разрыдается…»
Оставался последний козырь.
Барон осторожно отобрал у Казанкова надкусанный блин, изо всех сил стараясь не капнуть прованским маслом тому на китель, и вытащил из-за пазухи сложенную в несколько раз газету.
– Смотри, что я тут обнаружил!
Серёжа взял.
Газета была французская, двухнедельной давности – её в числе прочей прессы взяли в Нагасаки.
– На второй странице статья о конференции по Суэцкому каналу.
На развороте поверх заголовка красовался большой рисунок, сделанный, как это водится в подобных изданиях, по фотографическому снимку. Просторный, с высоченным потолком зал, посредине вокруг огромного круглого стола – мужчины в мундирах, фраках, многие с орденскими лентами и звёздами. Внизу крошечными буквами подписи – кто где сидит.
– Пятая слева.
Серёжа от удивления вздрогнул, едва не опрокинув локтем тарелку с блинами. Барон успел подхватить её в последний момент.
– Остелецкий? На конференции в Порт-Саиде? Каким ветром его?..
– Да ты погляди ниже, где списки делегаций. «Капитан-лейтенант Вениамин Остелецкий, младший советник по военно-морским делам».
– Венечка? Уже каплей – и в дипломатах? Дивны дела твои, Господи…
– За это надо ещё по три капли! – уверенно заявил Греве, откручивая крошечную оловянную крышечку.
«Сработало!..»
«San Francisco Examiner»,
САСШ, Сан-Франциско
…декабря 1878 г.
…Война в Зулуленде. Негритянский король Кечвайо отказался принять ультиматум, выдвинутый в декабре прошлого года верховным комиссаром Южной Африки сэром Бернардом Фрером, и распустить зулусское войско. Вместо этого он сам вторгся на территорию, контролируемую британцами, и продвигается на юг. Малочисленные британские части не в состоянии его остановить, а обещанные подкрепления из Англии и Индии запаздывают…
«Berliner Börsen-Courier», Берлин
…ноября 1878 г.
…Восстание в Индии набирает силу. Махараджа Ранбир Сингх объявляет о независимости Кашмира, Санкт-Петербург признаёт это. Махараджа просит своих русских друзей «погостить» у него. Генерал Гурко намерен принять приглашение и оставить свой экспедиционный корпус в Кашмире на неопределённый срок. Провинция стремительно превращается в настоящий рассадник мятежных настроений. Англичане медленно отходят на юг, оставляя город за городом. Метрополия не в состоянии оказать «жемчужине британской короны» сколько-нибудь серьёзную помощь. По сведениям, полученным из надёжных источников, русский император через шведского посланника в Санкт-Петербурге заверил вице-короля Индии сэра Булвер-Литтона, что британские поданные королевы Виктории могут рассчитывать на защиту русских войск от жестокости и кровожадности индусов…