Возраст не помеха
Катерина. Черт возьми, ну как же так, почему у меня башку сносит от одной мысли, что она рядом? Разместили в санитарной землянке, чистой, кстати, и, скорее всего, командирской, ибо тут не было совсем никого. Командиров тут только обрабатывали, и они почти сразу убывали, либо в окопы, либо на берег. Лежать тут было некому, а меня вот разместили. Четверо нар, по двое на сторону, отделены друг от друга занавесками, вот диво-то! У дальней стены что-то вроде буфета или небольшого шкафа с врачебными причиндалами. Военврач тут же приказал Катерине меня раздеть для осмотра, а она, да и я сам, мгновенно оцепенела. Я вернулся в грешный мир быстрее и сам разделся до пояса, решив, что ниже доктора интересовать вроде ничего не должно. Угадал. Военврач, мужчина, кстати, заставил лечь и не шевелиться, пока он будет меня обследовать. Было холодно, я мгновенно покрылся гусиной кожей, а врач попросил Катю подбросить дровишек в печурку. Та уже вышла из ступора и выполняла распоряжения быстро и четко, тоже боец, как ни крути. Минут через пятнадцать стало теплее, и врач принялся за меня, до этого не трогал, даже одеялом укрывал.
– Ничего себе, мне сказали, что у тебя что-то с животом, но что именно, никто не знал, рассказывай. Можешь говорить-то? – врач уселся рядом на табурет, снял очки с толстыми стеклами и начал их протирать. Мужчина был среднего возраста, лет пятьдесят на вид, густые черные волосы лишь немного присыпаны сединой, как пеплом. Лицо у врача было начисто выбрито и сияло в свете керосинки синевой. Приятный такой дядька, ухаживает за собой, когда и успевает-то?
– А что там такое? – удивился я реакции врача. Что он смог разглядеть на моем брюхе?
– Обширная гематома, почти черного цвета, уж больно большая, как это случилось?
– Я не знаю точно, боец, что привел меня в чувство, сказал, что я пулю поймал в автоматный магазин, висящий на животе, в подсумке. Пуля винтовочная, как не пробила, не представляю.
– Ясно. Счастливчик, значит. Значит так, говори точно, где болит, – доктор положил руку мне на живот, а во вторую взял большой фонарик.
Я приподнял машинально голову и взглянул, насколько мог, на свой живот.
– Ни хрена себе синяк от пули. Не видел бы своими глазами развороченный автоматный магазин, подумал бы, что в меня танк попал! – офигел я от увиденного. В тусклом свете фонаря (правда, светил он куда как ярче керосинки) я увидел синяк. Блин, это даже обрисовать сложно. От нижних ребер и до самых штанов весь живот был просто черным. Как в моем времени шутили – синяк во все тело.
– Думаю, снаряд ты уже не увидел бы, – серьезно заметил врач. – Меня беспокоит цвет и размеры, а также твои болевые ощущения. Отправлю-ка я тебя на левый берег, нужно проверить, как бы не было повреждений внутренних органов.
– Мама дорогая, – вспомнив хороший мультик из будущего, точнее персонажа, которого озвучивал великолепный Евгений Миронов, я закатил глаза. – Может, тут отлежусь, а? Товарищ военврач…
– Ты еще поспорь со мной! Я генералов усмиряю, думаешь, тебе волю дам? Аника-воин! – врач хмыкнул и улыбнулся.
– Савелий Александрович, может, его помыть? – вдруг вставила свои пять копеек Катя. Ох, не ожидал я от нее такой подлянки!
– Да, Катюша, давай. Я позову сейчас Ирину, она поможет его раздеть. Натопила ты хорошо, не замерзнет, только обтирайте аккуратно, не известно, что у него там в брюхе. Ясно?
– Все поняла, а Ирина занята сейчас, бинтов много стирать, на реке она.
– Справишься? – как-то ехидно спросил доктор, а сам на меня глядит.
– Конечно, Савелий Александрович.
Врач вышел, протерев руки чистым полотенцем, предварительно плеснув на них чем-то из графина, судя по резкому запаху, явно не водой.
– Захар, я тебе тогда не успела спасибо сказать, – начала Катя, но я ее перебил:
– Во-первых, Катерина, вы вовсе не забыли, а сказали. А во-вторых…
– Давай на ты, – девушка взглянула мне прямо в глаза.
– Хорошо. Во-вторых, трусы не сниму, – твердо заявил я. Ну, блин, стесняюсь я, чего поделаешь! Она сейчас меня мыть станет, думаете, «дружок» будет тихо спать, не поддаваясь на провокации? Смешно вам? А мне вот ни капельки. Девушка очень красивая, она мне и так очень нравится, до такой степени, что прям зубы сводит, а тут еще такое! Да, размер пока маленький, но работать-то уже работает… Смущаюсь именно из-за размера.
– Там, на минах, когда ты со мной говорил, я разглядела твои глаза, – вдруг произнесла Катя, – у тебя глаза взрослого, хоть ты и ребенок еще. Да и говоришь ты как взрослый. Шрам еще этот…
– Пугает шрам-то? – спросил я, немного поворачивая голову в сторону, пряча отметку на лице.
– Немного, – задумавшись, ответила девушка, – он тебя из мальчишки взрослым делает. Если не приглядываться.
– Катя, вы простите, но вы и сами не шибко взрослая, – заметил я.
– Ну, тебя-то я постарше буду, мне уж целых шестнадцать, а тебе сколько?
– Двенадцать… Какое сегодня число?
– Двадцатое вроде, – девушка даже не задумывалась.
– Через несколько дней будет двенадцать, – подытожил я.
– Вот видишь, я старше, ты ж еще ребенок.
– Не надо так, Катерина, я уже как-то заметил одному генералу тут, недалеко, повторю для вас. Ребенок во мне умер двадцать второго июня, вместе с родителями. А уж когда на фронт попал, даже остатки детства кончились. Я людей убивал, какой же я ребенок? – серьезно так заявил я.
– Страшно это, – отвернулась Катя. – А каких людей ты убивал? – ни фига себе спросила.
– Как это каких? – даже хмыкнул я. – Вон, в городе, в каждом разрушенном доме такие сидят, в серых шинелях, с автоматами и винтовками.
– Так это ж фашисты, они не люди! – Вот тебе и весь сказ.
– От того, что правители послали их на войну, людьми они быть не перестали, – пожал я плечами. – По крайней мере, выглядят, как люди.
– Вот именно, выглядят, а не являются людьми, – Катерина встала и притащила таз с водой, кстати, довольно чистой на вид.
Дальше мы молчали. Мне было больно шевелиться, а Катя занялась тем, что ей приказали. Взяв в руки тряпку, кусок фланели, она быстро его намочила и, отжав, приступила к омовению моей тушки. И что бы вы подумали? Да, блин, так и вышло! Легкое беспокойство в трусах и так было, а уж тут разыгралось во всей красе. Понимаю, что там еще все только начинает развиваться, но реакцию-то никуда не денешь. Девушка была в ватнике, фигура не определяется, да и какая еще там фигура-то, но блин, прикосновения такие сладкие…
– Да уж вижу, и правда взрослый уже, – хихикнула Катя, а я засмущался и, наверное, покраснел, лицо как ожгло. – Мне старшая медсестра рассказывала, что у вас, мужиков, всегда так, когда вас моешь, а бывает даже и при перевязке.
Она говорит об этом казусе так легко и обыденно, как будто привыкла к такому. Или правда привыкла? Вот же дурень, она ж медсестра, ей плевать на твои реакции, она думает о другом, это ты тут, Казанова в детском теле, недобитый.
– Простите, – тихо сказал я.
– Да что ты все на вы ко мне? Договорились же вроде.
– Прости.
– Да ладно, чего уж там, я не обращаю внимания, меня еще в первый день на фронте предупредили.
– А давно ты здесь? – заинтересовался я.
– Так я местная. Когда все к переправам побежали, в августе еще, когда немцы бомбили сильно, я тут осталась, – девушка опустила глаза, замолчав.
– Прости, – не найдя, что сказать, повторил я.
– Привыкла уже. Папа погиб еще в начале войны, похоронку получили прошлой осенью, а мама, тетка с маленькими сыновьями уже здесь. Немец тогда бомбой прямо в баржу попал, никто не спасся, а я вот тут. Мы потерялись с ними на берегу, я на баржу не успела, не пустили, та уже полная была.
– Ты все видела, да? – Сильная девчонка, не каждый сможет так себя держать.
– Да, баржа сразу утонула, солдаты на лодках плавали, никого живых не нашли. Тогда еще днем переправлялись, вот так и случилось. А у тебя где родители?
– Да тоже нет никого, – прикрыл я глаза, вспоминая, – на второй день войны все погибли, а меня немцы забрали.