Шпионский берег (ЛП)

Глава 2
МЭГГИ
Пьюрити, штат Мэн, сейчас
Здесь что-то умерло.
Я стою на своем поле, глядя вниз на следы бойни на снегу. Убийца протащил жертву по свежему снегу, и хотя хлопья продолжают бесшумно падать, они еще не замели ни следов убийцы, ни борозды, оставленной мертвым тельцем, когда его тащили к лесу. Я вижу пятно крови, разбросанные перья и клочья черного пуха, трепещущие на ветру. Это всё, что осталось от одной из моих любимых араукан, которую я ценила за то, что она безотказно несла красивые голубые яйца. Хотя смерть — это всего лишь точка в бесконечном круговороте жизни, и я видела её много раз и прежде, но именно эта утрата ударила по мне особенно сильно, и я вздыхаю, отчего мое дыхание выплывает холодным облачком.
Я бросаю взгляд через курятник на то, что осталось от моего выводка, который сократился до трёх дюжин цыплят, а это едва ли две трети от первоначальных пятидесяти, которых я вырастила прошлой весной. Прошло всего два часа с тех пор, как я открыла дверь их курятника, чтобы выпустить их прогуляться, и за этот короткий промежуток времени хищник проник внутрь. У меня остался последний петух, единственный, кто пережил неоднократные нападения орлов и набеги енотов. И теперь он невозмутимо расхаживает по вольеру, все его хвостовые перья целы, и он нисколько не печалится из-за потери еще одной наложницы своего гарема. Что ему за печаль.
Ведь их так много.
Когда я поднимаюсь на ноги, мое внимание привлекает какое-то движение, и я смотрю на лес, покачивающийся за куриным вольером. Деревья в основном дубы и клены, с несколькими жалкими елями, борющимися в тени своих властных соседей. Почти скрытая в подлеске пара глаз наблюдает за мной. Мгновение мы просто смотрим друг на друга, два врага, стоящие лицом к лицу на заснеженном поле боя.
Я медленно отхожу от своего передвижного курятника. Я не делаю резких движений, не издаю ни звука.
Мой враг неотступно следит за мной.
Заиндевевшая трава хрустит под моими ботинками, когда я направляюсь к своей Куботе RTV. Я тихо распахиваю дверцу и тянусь за винтовкой, которая спрятана за сиденьями. Она всегда заряжена, так что мне не нужно тратить время на то, чтобы доставать патроны и вставлять их. Я поворачиваю ствол в сторону деревьев и прицеливаюсь.
Мой выстрел раздается громко, словно раскат грома. Испуганные вороны поднимаются с деревьев и отчаянно взмывают в небо, а мои пронзительно пищащие цыплята в панике бросаются в безопасное укрытие своего курятника. Я опускаю винтовку и, прищурившись, смотрю на деревья, осматривая подлесок.
Ни малейшего движения.
Из своей RTV я окидываю взглядом поле до опушки леса и вылезаю из машины. Подлесок густо зарос ежевикой, а снег скрывает слой опавших листьев и сухих веток. Каждый мой шаг вызывает взрывной треск. Я еще не заметила крови, но уверена, что найду ее, потому что ты всегда знаешь — каким-то образом чувствуешь всем нутром, — когда твоя пуля попадает в цель. Наконец-то я вижу доказательство того, что моя цель была верной: забрызганную кровью подстилку из листьев. Изуродованная тушка моей курицы араукана лежит брошенная там, где ее оставил убийца.
Я продираюсь глубже сквозь подлесок, раздвигая ветки, которые цепляются за мои брюки и царапают лицо. Я знаю, что он где-то здесь, если не мертвый, то серьезно раненный. Ему удалось убежать дальше, чем я ожидала, но я продолжаю продвигаться вперед, пар от моего дыхания улетучивается спиралью. Когда-то я могла бы пробежать по этим лесам бегом, даже с тяжелым рюкзаком за спиной, но я уже не та женщина, которой была когда-то. Мои суставы были изношены изнурительной эксплуатацией и неумолимым течением времени, а жесткое приземление после прыжка с парашютом потребовало хирургического вмешательства, и теперь у меня болит лодыжка, всякий раз когда понижается температура или падает давление. Старение — это безжалостный процесс. Оно сковало мои колени, покрыло серебром некогда черные волосы и углубило морщины на моем лице. Но мое зрение по-прежнему острое, и я не утратила способности считывать ландшафт, интерпретировать подсказки на снегу. Я присаживаюсь на корточки над отпечатком лапы и замечаю пятнышко крови на листьях.
 
Животное мучается. Это моя вина.
Я поднимаюсь на ноги. Мои колени и бедра протестуют, а в былые дни я могла выпрыгнуть из тесной спортивной машины и пуститься в спринт. Я пробираюсь через заросли ежевики и выхожу на поляну, где наконец нахожу своего заклятого врага, неподвижно лежащего на снегу. Лисица. Она выглядит здоровой и упитанной, а ее густая шерстка ярко-красного цвета. Ее рот приоткрылся, обнажая острые, как бритва, зубы, и челюсти, достаточно мощные, чтобы перерезать горло цыпленку и свернуть ему шею. Моя пуля попала ей прямо в грудь, и я удивлена, что она смогла добежать так далеко, прежде чем потерять сознание. Я толкаю тело ботинком, просто чтобы убедиться, что она мертва. Хотя эта конкретная проблема решена, лишение жизни лисицы отнюдь не приносит мне удовольствия. Когда я выдыхаю, мой взгляд полон сожаления.
В свои шестьдесят лет я накопила их более, чем достаточно.
Мех слишком ценен, чтобы бросать его здесь, в лесу, поэтому я хватаю лису за хвост. Она хорошо питалась, пожирая моих цыплят, и она такая тяжелая, что мне приходится волоком тащить ее из леса, и ее тело прокладывает траншею среди мертвых листьев и снега. Я поднимаю ее и перекатываю на сиденье моей Куботы, и туша со скорбным стуком опускается. Хотя эта шкура мне не нужна, я знаю человека, который будет ей рад.
Забираюсь в Куботу и еду через поле, к дому соседа.
***
Лютеру Янту нравится чуть пригоревший кофе, и я чувствую его запах ещё с подъездной дорожки, когда выбираюсь из RTV. Отсюда я могу видеть через заснеженное поле мой собственный фермерский дом, который стоит на холме за колоннадой красивых сахарных кленов. Мой дом не такой уж большой, но достаточно прочный, построен в 1830 году, по словам агента по недвижимости, который продал его мне. Я знаю, что эта информация верна, потому что отследила оригинал документа на ферму Blackberry. Я верю только в то, что могу подтвердить сама. Из моего дома открывается беспрепятственный вид во всех направлениях, и если кто-то приближается, я увижу его; тем более ясным зимним утром, когда пейзаж особенно суров и бел.
Я слышу мычание коровы и кудахтанье кур. Цепочка маленьких следов тянется по снегу от хижины Лютера к амбару. Должно быть, там его четырнадцатилетняя внучка Келли, которая ухаживает за своими животными, как она делает каждое утро.
Я поднимаюсь по ступенькам крыльца и стучу. Лютер открывает дверь, и тотчас мне в ноздри ударяет горелый запах кофе, слишком долго простоявшего на плите. Он заполняет дверной проем, белобородый Санта в красной клетчатой рубашке и подтяжках, задыхающийся от древесного дыма и постоянной пыли в своей хижине.
— Доброе утро, мисс Мэгги, — говорит он.
— Доброе утро. Я принесла подарок для тебя и Келли.
— По какому же случаю?
— А без случая. Я просто подумала, что ты найдешь этому какое-нибудь применение. Он в Куботе.
Он не утруждает себя надеванием пальто, вместо этого выходит на улицу в своей шерстяной рубашке, синих джинсах и болотных сапогах. Он следует за мной к RTV и восхищенно бормочет, глядя на мертвую лису, а затем гладит ее по шерстке.
— Она настоящая красавица. Так вот, что за выстрел я слышал сегодня утром. Ты уложила ее одной пулей?
— Ей все же удалось пробежать пятьдесят ярдов в лес.
— Вероятно, это та же самая лиса, которая убила двух кур Келли. Хорошая работа.
— И все же мне стыдно. Лиса просто пыталась заработать на жизнь.
— Разве не все мы такие?
— Я подумала, что шкура тебе пригодится.
— Ты уверена, что не хочешь оставить её себе? Ведь это прекрасный экземпляр.
— Тебе она нужнее.
Он лезет в кузов грузовика и вытаскивает тушу. Громко кряхтя от этого усилия. — Заходи, — говорит он, баюкая мертвое животное, как внука. — Я только что сварил кофе.