Мороз и ярость (ЛП)

— Почему я не удивлена, увидев тебя в разгар беспорядков? — Грир подбегает ко мне трусцой, брызги крови покрывают ее ухмыляющееся лицо.
Я не уверена, должна ли я бояться или нет. По бокам ее каштановые волосы заплетены в косу, отчего остальные выглядят как ирокез. Клянусь, это ее боевой образ. На ней те крутые кожаные штаны в обтяжку и майка с растянутым вырезом, как будто кто — то схватил и дернул.
На секунду я задаюсь вопросом, на чьей стороне она сражается, пока она не наносит удар в горло жрецу. Его лицо краснеет, когда он отплевывается и задыхается. Грир поднимает ногу, медленно упираясь ступней ему в грудь, а затем отталкивает его.
— Я вижу, сегодня ты выбрала насилие. — Я поднимаю бровь.
— Это день, который заканчивается на ‘Е’. — Она ухмыляется мне. Я улыбаюсь в ответ, слишком возбужденная борьбой, чтобы оставаться равнодушной. Мы обе возвращаемся к драке.
Тел так много, что это похоже на бурлящую волну активности. Грир тут же вмешивается, и мы обе атакуем со злобной и смертоносной точностью. Мы медленно выигрываем битву. На земле больше тел в красных одеждах и тел стражников, чем тех, кто борется с ними.
Краем глаза я замечаю всплеск красного, и я замечаю, как один из жреца тащит женщину в сторону переулка. О, черт возьми, нет, этого не случится. Я бегу за ними, уворачиваясь от стражников и групп дерущихся людей.
Все остальные собрались перед баром. Когда я выхожу в переулок, там почти жутко тихо, если не считать женских всхлипываний. Ярость поднимается в моей груди. Гнев уже кипел в моих венах из — за жрецов и стражников, но открывшееся передо мной зрелище высвобождает монстра внутри меня.
Жрец валит женщину на землю, душит ее одной рукой и удерживает ее ноги опущенными, прижимая колени к ее бедрам. Другой рукой он задирает ей юбку, пока смеется.
Женщина царапает его руку, и это ее сдавленное «нет» окончательно выводит меня из себя. После стольких лет подавления своей натуры, замораживания своей Фурии, я больше не могу сдерживать ее. Мои крылья высвободилась из спины, когда поток ярости пробежал рябью по моему телу. Я стону, позволяя им раскрыться и потянуться. Прошло так много времени, слишком много, с тех пор, как мои крылья были свободны. Перья черные, как полночь, и если бы я расправила их до упора, кончики могли бы касаться стен переулка. Мои ногти удлиняются, образуя смертоносные когти с острыми концами, которые могут без особых усилий разорвать мышцы и кости.
Стук моего сердца поет песню мести, требуя, чтобы я исправила зло перед собой. Я шагаю вперед, и женщина замечает меня первой. Она замирает, ее глаза широко открыты, рот застыл, когда она смотрит на меня.
— Правильно. Просто лежи и прими это, — говорит жрец. Его скользкие слова разжигают моего зверя и наполняют меня отвращением.
— Это забавно. Я как раз собиралась сказать тебе то же самое. — В моем голосе есть что — то потустороннее, такое же, что я слышу, когда говорят Атлас, Арес или Аид. Это должно вселять страх. Это будет последний звук, который услышит этот кусок мусора.
Голова жреца резко поворачивается, и когда его глаза находят меня, я почти уверена, что он наложил в штаны.
— Эринии, — выдыхает он, глядя на меня. В книгах и фильмах много Фурий. Их часто изображают в виде ведьм или зверей со слюнявыми клыками и искривленными телами. Говорят, что наши крылья скользкие и перепончатые, но все это ложь. Это часть пропаганды, которую распространяют Боги. Что Фурии — безумные, неуравновешенные или жалкие существа, жаждущие ощутить вкус власти. Боги хотели очернить Фурий, поэтому никто и глазом не моргнул, когда они истребляли нас.
Жрец падает с женщины, отползая назад, как краб. Его ноги запутываются в красной мантии, и он продолжает падать. Я подкрадываюсь к нему медленно, шаг за шагом. Я хочу, чтобы он увидел, как смерть приближается к нему. Я хочу, чтобы он знал, что он будет привлечен к ответственности за свои действия. Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и увидел конец своего существования.
 
— Пожалуйста, пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Я служу Богам, я могу служить и тебе.
Конечно. жрец подумал, что мою лояльность можно купить. Что я хочу власти над другими.
— Меня не интересует ничего общего с такими отбросами, как ты. Все, чего я хочу, это чтобы ты знал, что я вырву твое сердце. Мой долг и честь — отомстить тем, кто недостоин. А ты меньше, чем подонок на подошве моего ботинка. — Мои крылья широко расправляются. Произнесение этих слов — очищение. Я так долго сдерживал свою Фурию, и то, что я наконец выпустила ее, кажется невероятным.
Гнев вспыхивает в глазах жреца, смывая страх. Я готова, когда он вскакивает с земли. Я позволяю ему думать, что у него есть шанс, когда он бросается ко мне. Он не успевает. Я вытягиваю руку, мои когти глубоко вонзаются ему в грудь. Почти без усилий я вырываю его сердце. Жрец стоит передо мной с широко раскрытыми глазами и отвисшим ртом, на его лице отражается шок от собственной смерти. Он с глухим стуком падает на землю.
Не удостоив его больше взглядом, я выбрасываю его сердце в мусорный контейнер. Именно там ему и место, вместе с остальным мусором в этом переулке. Я вытираю руку о платье и оборачиваюсь, чтобы проверить женщину. Только для того, чтобы увидеть, как Грир помогает ей подняться с земли. Там, где за мгновение до этого мои конечности были охвачены радостным возбуждением, оно быстро сменилось страхом.
О чем, черт возьми, я думала? Я знаю. Жар схватки, слишком долгое подавление моей Фурии — все это слилось в неоспоримую потребность наконец что — то сделать, невзирая на последствия. Глаза Грир останавливаются на моих темных крыльях, но нет ни малейшего намека на ее реакцию на это зрелище.
— Темная рука. — Женщина, над которой надругался жрец, падает на колени. Грир поднимает бровь, глядя на меня. Черт. Могла ли эта ночь стать еще хуже?
— Пожалуйста, встань. И убирайся отсюда к черту, — говорю я женщине, чьи глаза опущены.
— Давай просто сохраним это в тайне, ладно? — Грир снова помогает женщине подняться, практически подталкивая ее к концу переулка. Она по — прежнему не смотрит на меня, и это заставляет меня чувствовать себя дерьмово. Я не знаю, боится ли она меня, или это какая — то благоговейная чушь. Каковы бы ни были ее доводы, мне это не нравится.
— Уходи, пока не появились еще стражники или жрецы. — Грир прогоняет ее, как щенка.
Женщина убегает, а я с опаской смотрю на Грир. Она собирается сохранить мой секрет? Или использовать это против меня? Я резко втягиваю крылья, стискивая зубы от желания снова их выпустить. Моя Фурия все еще бушует, и она хочет выплеснуться на всех в красных мантиях и стражников, которые все еще сражаются.
Звук в начале переулка привлекает мое внимание. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что Атлас пристально смотрит на меня.
Черт.
ГЛАВА 40
— В
ремя идти, — говорит Атлас.
Отис выходит в переулок позади него. Его гитара пропала, а губа разбита. Его глаза блестят, как будто он отлично провел ночь. Я молча соглашаюсь, что было чертовски приятно вырвать сердце этому мудаку.
— Полагаю, ни у кого из вас нет поблизости машины? — спрашиваю я, тайком пытаясь стереть с руки побольше быстро подсыхающей крови. Глаза Атласа отслеживают движение, а затем опускаются на бессердечного жреца, распростертого на грязной земле. Я останавливаюсь, пряча руку за спину.
— Есть, — отвечает Отис, пожимая плечами.
— Показывай дорогу. — Атлас жестикулирует, и я, прищурившись, смотрю на него. Что он успел увидеть? Грир знает, но знает ли и Атлас тоже? Насколько я облажалась?
Оказывается, что машина Отиса — это лимузин с водителем. Он ждет позади «Безумного Адамса», держась подальше от дерущихся у входа. «Подпольщиков» было достаточно, чтобы позаботиться о том, что осталось от стражников и жрецов. Мы все набились внутрь, потные и растрепанные. Атлас и Грир расположились на сиденьях по обе стороны машины, в то время как мы с Отисом заняли места в задней части лимузина.