Клан Одержимого (СИ)

Для начала я настоял на отмене оплаты твердым серебром или золотом.
Я доказал, что выгоднее отправлять обратно не пустые корабли, а заполнять трюмы российскими товарами: пушниной, воском, медом, кожей, рыбой, свечами.
На бартер я заказывал только то, что действительно имело ценность для нас.
Оружие, сукно, примитивные инструменты для кузен и литейных мастерских, небольших столярных цехов.
У нас пока не было своих пил, и наши мастера пользовались одними топорами.
Хоть они и делали это виртуозно, наша деревообработка пока сильно отставала от европейской.
Нам так же мешало отсутствие угля для печей, с углем было быстрее и проще обжигать глину для производства кирпича и посуды.
Собственного угля мы пока еще не добывали. Чего не скажешь о британцах.
В иной год, мы моги продавать свои излишки зерна за серебро, потому что в Европе всегда его не хватало.
Эта ситуация надоумила меня на постройку первой водяной мельницы на реке Верже.
В то время мельница в Новгороде были сплошь ручными, и мука добывалась тяжелым трудом. Очень частая смена налогов была обращена в первую очередь, на изъятие зерна в казну. Про муку же в царских грамотах ничего сказано не было. А хранить продавать муку всегда было намного выгоднее.
Но наша русская предприимчивость помогала выживать и развиваться, но большая территория и суровый климат мешали нам в развитии.
Имея сложные природные условия, русские искали способы заработать быстрее, а не больше. Это многое объясняло в характере нашего народа.
Чем лучше шли мои дела, тем глубже становилась черная дыра в душе, прожжённая предыдущими событиями.
Дела я вел опекаемый наместником Великого Князя Всея Руси в Новгороде — Василием Никитичем Таракановым.
Он очень любил меня и поддерживал во всех начинаниях. Я щедро делился с ним прибылью и помогал решать разные дела в городе.
Правда, Василий Никитич журил меня всегда за то, что я всякий раз отказывался от участия в пирах, свадьбах и в других увеселительных забавах.
Но получив неоднократный и твердый отказ, наместник Великого Князя оставил за мной право быть молчаливым, никогда не смеющимся боярином.
С моей подачи в городе появились освещение, каменные мостовые и училища для молодых подмастерий.
В окрестных деревнях и хуторах я налаживал фермы, производящие молочную еду. У нас бурно развивалось производство творога, сметаны, сливок, сыров.
Женщины научились прядильному делу, и теперь новгородские купцы продавали ткани и изделия по всей Руси.
В небольших селах я открывал кузни, которые самостоятельно производили подковы, топоры, ножи, дверные петли, корабельные скобы, гвозди.
Экономика Новгорода ожила и народ стал процветать.
Местная знать и духовенство так же старались поддерживать со мной дружбу.
Хоть я многих и не жаловал, но все же членам Новгородского Вече — совета бояр и Владыкам Новгородской Епархии, исправно заказывал и привозил из Европы предметы роскоши.
Мебель, тонкую фарфоровую посуду, изящное оружие, медные подсвечники, кувшины и подносы.
Все это добро шло для того, чтобы бояре и церковники благоволили мне и помогали в делах.
Я раскрутился и дело приобрело такой размах, что через два года усердной работы, мой капитал так вырос, что я мог позволить купить собственный торговый флот.
У меня было четыре собственных корабля с командами. Но поток товаров и перевозок все возрастал и мне, по-хорошему, нужен был еще с десяток кораблей
Но я пока не спешил с этим вопросом. Корпорация все расширялась и расширялась и мне уже нужно было позаботиться о ее безопасности.
Соседи из Твери, Владимира-Суздаля начали косо поглядывать на наших новгородских купцов и крестьян, выглядевших опрятно и богато.
Пока еще никто не покушался, но зная, тысячелетнюю привычку центра Руси прибирать к рукам то, что приносит доход, я должен был обезопасить корпорацию наперед.
Делал это где-то подкупом и выгодой, а где-то силой и жесткостью.
Сам-то Мартын Иванович Лютый, так теперь меня звали, мог постоять за себя.
 
И я не раз раздавал люлей местным портовым здоровякам забиякам.
Они боялись меня, как огня и уважительно здоровались, обходя стороной. Так же, как и стражники городской дружины знали, что Лютого лучше не трогать. Лучше с ним дружить.
Но одно дело боярин, другое дело его предприятие.
Работать без прикрытых тылов становилось не только опасно, но и глупо. На кон было поставлено очень многое!
Делать то, что я запланировал без собственной быстрой умелой и тайной дружины дальше было невозможно.
Нужно было возрождать свой клан.
Поэтому были у меня дела, о которых не знал никто из моего окружения.
И я вот уже месяц, как дожидался вестей из Ладожского порта.
В одно сентябрьское утро дверь в дверь моего роскошного кабинета уставленного европейской мебелью и устланного персидским коврами постучались:
— Барин, Мартын Иванович, к вам гости пожаловали— прохрипел в сенях своим сиповатым голосом Прохор, мой слуга и по совместительству оруженосец. Крепкий молодой мужик тридцати лет отроду, выкупленный мной из рабства на английском флете(тип корабля), доставившем меня из Европы в Ладогу.
— Кто такие? Заходи.
— Не могу знать, барин. Иностранец. По-русски не бельмеса, просил передать вам вот это, — Прохор протянул мне маленькую бумажную карточку наподобие визитки.
На ней был изображен ромб с полуприкрытым глазом.
— Он один?
— Один, Мартын Иванович.
— Зови. Вели накрывать стол в трапезной, — сказал я строго.
— А как накрывать по-повседневному или по-праздничному, с осетрами и икрой?
— Давай по-обычному.
— А пить, что изволите, водки? Медовухи с квасом? Или этого ихнего коньяку?
— Принеси красного вина.
— Будет исполнено, барин!
Прохор вышел из моего кабинета и отправился за гостем. Через некоторое время он вернулся отворил дверь и пытаясь выказать уважение, поклонился, пропустил человека в черном плаще вперед себя.
Я узнал его сразу. Мой спаситель из неспящих вновь стоял передо мной.
— Мартын Иванович Лютый! — громко представил меня Прохор, поведя в мою сторону ладонью, чем вызвал улыбку на лице гостя.
Мой оруженосец старался изо всех сил произвести на иностранца благостное впечатление обо мне и представить меня, как полагается.
Делал он это несколько неуклюже, артистично, но нужно отдать ему должное.
В осанке, мимике и жестах Прохора было столько достоинства, что ему могли бы позавидовать некоторые европейские дворяне.
Он бесцеремонно разглядывал гостя, ожидая восторженного отношения к своему хозяину.
Всем своим видом он показывал, что гостю оказали великою честь, пригласив его в кабинет к одному из влиятельнейших людей в городе, и Руси.
Несмотря на молодость и юность своего хозяина, меня, двадцатипятилетнего боярина, оруженосец считал вторым человеком во всей Русской Державе. После Великого Князя.
— Ступай, Прохор я тебя позову, если мне что-то потребуется. Оставь меня с этим господином наедине.
Я вышел из-за стола, подошел к гостю протянул ему руку для рукопожатия.
Он протянул руку на встречу.
Прохор, убедившись, что мне ничто не угрожает поклонился еще раз и вышел из комнаты.
В сводчатые окна моей горницы пробивался яркий солнечный свет, и я разглядывая его небритое лицо своего посетителя усадил его на диван.
— Маэстро, здравствуй. Как добрался? Насладился нашими красотами? — я старался придать своему холодному голосу хотя бы тень доброжелательности, но мне это плохо удавалось.
— Я тоже рад вас видеть. Добирался я сложно — с приключениями. Красотами насладится пока не успел. Но должен сказать, что перенос штаб квартиры клана в Новгород было отличной идеей.
— Что ты имеешь ввиду?
— Я впервые нахожусь в местах, где Папа Римский не имеет никакой власти. Абсолютно. Это вызывает приятную легкость, — он оглядел кабинет, — чувствуется размах. В Европе нет такой свободы. Я рад, что у вас дела пошли вверх.