Дом на берегу лагуны

Слова Родины меня удивили. Я не знала, что Кинтин собирается выкупить дом; он мне ничего не говорил. Чтобы не создавать неловкости, я сделала вид, будто полностью в курсе дела.
Кинтин стал объяснять сестрам, что они должны сделать по приезде в Испанию: нанести визит американскому послу, его большому другу, и засвидетельствовать свое почтение; оставить в посольстве номера своих паспортов на случай их потери или кражи и подтвердить, чтобы не потерять гражданство, возможность посещения Соединенных Штатов каждые шесть лет. Пока Кинтин говорил, я бродила по комнатам в поисках Игнасио, но так его нигде и не встретила. Вернувшись на террасу, я наконец отважилась спросить:
– А как Игнасио? Он останется в доме один? Или он тоже продал свою часть?
– Игнасио? – раздраженно переспросила Свобода. – Мне наплевать, как Игнасио. Если бы не он, нам бы сейчас не пришлось уезжать с Острова. Это по его вине «Мендисабаль и компания» разорились.
Свобода расплакалась, и Кинтин, чтобы она вытерла слезы, протянул ей свой носовой платок. Он пытался успокоить ее, как мог.
– Ты не должна принимать все так близко к сердцу. – сказал он. – Переезд в Мадрид – всего лишь временная мера, вы в любой день сможете вернуться на Остров. – И напомнил сестрам, что они по-прежнему являются владелицами различной недвижимости в Сан-Хуане: двух жилых домов, которые они унаследовали от Ребеки и которые Кинтин спас от катастрофы, постигшей торговый дом «Мендисабаль». Игнасио отдал их под залог, а когда компания вошла в пике, Кинтин заплатил банку нужную сумму, чтобы помочь им. Он пообещал сестрам заняться сдачей внаем этих жилых помещений и посылать в Испанию причитающуюся им ренту.
К нам, ведя за руку каждый своего сына, присоединились Хуан и Калисто. Брамбон шел за ними, неся чемоданы, а Петра с Эулодией несли все остальное. Шурины пожали Кинтину руку, а меня расцеловали в обе щеки. Но поболтать с ними мы не успели. Три машины-такси уже ждали на проспекте у дома, чтобы везти семейство на пристань.
Мы вместе прошли через террасу к входной двери. Вышли в патио и там еще раз расцеловались и обнялись. Родина и Свобода уже были готовы сесть в такси, как вдруг появился Игнасио. Он стоял у лестницы под готической аркой входа. Увидев его, я онемела: он сбросил по меньшей мере килограммов восемь, а волосы у него поседели. И выглядел лет на двадцать старше Кинтина.
Он пришел проститься с сестрами, сказал он, и хочет подарить им на память две свои акварели из дома на берегу лагуны. Родина посмотрела на него с грустью.
– Думаешь, тебе будет тут хорошо одному? – спросила она.
– Мне будет хорошо. Не беспокойся.
Родина обняла его и села в такси, а Свобода обнимать не стала. Взяла акварель и села в такси, даже не поблагодарив. Машины поехали по проспекту. Игнасио простодушно улыбался, прощаясь с ними, как будто ничего необычного и не происходит. В тот день я видела его в последний раз, и когда я думаю о нем, то всегда вспоминаю именно таким.
Когда мы вернулись домой, мне было так плохо, что оставалось только пройти в спальню и лечь в постель. Кинтин пошел за мной и сел на краешек моей кровати. Я попросила его объяснить, что все-таки происходит. Почему он не сказал мне, что «Мендисабаль и компания» разорены? Почему Игнасио так плохо выглядит? Если память мне не изменяет, Кинтин уверял меня, что, поднимая собственное дело, он оставил фирме «Мендисабаль», чтобы та могла существовать, достаточное количество открытых каналов для коммерции. Во время своего блиц-турне по Европе он ведь не перевел на себя все договоры отца. Или все-таки перевел?
Кинтин рассердился. Мне незачем лезть не в свои дела, сказал он. На самом деле все очень просто, он попытается объяснить мне еще раз, – между тем я что-то не помнила, чтобы раньше он уже пытался мне объяснить. Игнасио ничего не понимает в коммерции. Он был не в состоянии ни договариваться с продавцами, ни ходить на пристань следить за разгрузкой, ни посещать клиентов, чтобы напрямую заключать сделки. Он думал, что, если целый день сидеть в конторе и рисовать картиночки для рекламы, товары будут продаваться сами собой. А когда этого не случилось и продажи «Мендисабаль» свелись к нулю, европейские фирмы стали расторгать контракты. Через год дому «Мендисабаль» было нечего продавать. Совесть Кинтина чиста. Он сделал все возможное, чтобы помочь Родине и Свободе, пусть они взбалмошные и легкомысленные, но они его сестры. Но Игнасио – другое дело. Это взрослый мужчина в расцвете сил, пора научиться нести ответственность за свои поступки.
 
Из-за всего, что я увидела и услышала в тот день, мне стало так плохо, что у меня начались преждевременные схватки. Я была на седьмом месяце, и опасность потерять ребенка меня ужасала. Кинтин встревожился и отвез меня в больницу. Там мне дали успокоительное, и я крепко уснула. Когда я проснулась, схватки прекратились, но врач прописал мне постельный режим до самых родов. Я должна была ежедневно принимать либриум и как можно больше спать.
Кинтин пребывал в хорошем настроении и пытался мне во всем угодить. Он нанял медсестер, которые обо мне заботились, и пораньше приходил домой с работы. Три года назад умерла Ребека, а теперь исчезла из поля зрения вся семья. Мы наконец могли жить своей жизнью. Когда родится Мануэль, наши два мира, Мендисабаль и Монфорт, сольются в один.
В течение двух долгих месяцев я жила как в тумане. Игнасио становился все более далеким, будто его никогда и не было. Думаю, подсознательно я хотела о нем забыть. Воспоминание причиняло мне боль, и он, как полагается хорошо воспитанному призраку, сделал мне приятное и испарился. Я потеряла счет дням до тех пор, пока наконец 14 июля 1961 года не родила Мануэля. Кинтин привез меня из больницы, и не успела я переступить порог дома, как узнала ужасную новость: Игнасио застрелился.
Новость меня сразила. Мне хотелось узнать подробности, но Кинтин отказался говорить. Он не расположен думать сейчас о таких печальных вещах, сказал он, сурово посмотрев на меня. Мы должны думать о нашем сыне, о том, как нам жить дальше, чтобы у нас был уютный домашний очаг. Мы должны радоваться, что семейные кошмары наконец кончились.
Через несколько недель я сказала медсестре, что у меня важное дело в Сан-Хуане, и оставила на нее малыша. Мне необходимо было поговорить с Петрой; я была уверена – она расскажет мне обо всем, что произошло с Игнасио. Я села в машину и поехала в дом на берегу лагуны. Дверь была открыта. Дом пришел в еще большее запустение, чем когда я видела его в последний раз несколько месяцев назад, в день отъезда Родины и Свободы. Окна были открыты настежь, и паркетные полы вздыбились от влаги. Я с ужасом заметила, как 'в сумраке по влажному паркету пробирается парочка крабов.
Я спустилась в нижний этаж и увидела Петру, она сидела в своем старом кресле. Петра чистила проросшие клубни маниоки, и ее пальцы были похожи на отростки клубней, которые горкой лежали на земляном полу. Она была все такая же огромная и мощная и такая же загадочная. Я подвинула табуретку и села рядом с ней. Петра положила нож и маниоку на стол, вымыла руки в раковине и вытерла их о передник. Несколько минут я молчала – просто сидела, закрыв глаза. Потом вздохнула и уткнулась лицом ей в колени. Петра тоже молчала. Только тихо гладила меня по голове.
Я чувствовала себя усталой и потерянной. Наконец я сказала:
– Я хочу знать, почему Игнасио покончил с собой и имеет ли его самоубийство какое-то отношение к разорению дома «Мендисабаль». Кинтин не желает об этом говорить, повторяет, что не расположен. Но мне нужно знать. У нас недавно родился сын, и я не знаю, куда мне деться от кошмаров. Если я не разгадаю тайну Игнасио, проклятие Мендисабалей когда-нибудь обрушится на моего сына Мануэля.
– Ты родила внука Буэнавентуры? Какая хорошая новость! – тихо сказала Петра, будто не слыша моего вопроса. – Ты должна радоваться. Последуй советам Кинтина.
Я выпрямилась и посмотрела ей в глаза.