Кровавое Благодаренье (СИ)

— Товарищ командир! — вскочил старшина Метелин.
Кап-два жестом усадил его обратно.
— Известно хоть что-нибудь?
— Три гаубицы, тащ командир! 155 миллиметров! Похоже, американские, М-198. Палят километров за пятнадцать-двадцать от нас!
— Товарищ командир! — привстал давешний лейтенант, сдвигая наушники. — «Вертушки» вышли первыми! Те сворачивались уже, цепляли орудия на буксир, а их — НУРСами!
— «Грачи» на подлете! — громко сказал кто-то. — Снесут яички!
— Га-га-га! — разошлось, раскрутилось веселое шумство, изгоняя страхи.
Смутно улыбаясь, Иван вернулся на палубу. Вывороченные взрывом термостойкие плиты уже растаскивали, подтягивали запасные. Летуны хором материли «контру», изрешетивших фюзеляж «сушки». А в дымке, стелившейся над дальним лесом, всё лучше, всё четче узнавались штурмовики. Изничтожив противника, «Грачи» возвращались к родному «гнезду».
Гирин хмыкнул: корабль принял бой на суше — и победил.
«Да кто бы сомневался…» — проворчал Иван про себя.
Вздернув руку, он глянул на «Командирские» — час до вахты. Как раз успеет подкрепиться…
«Война войной, а обед — по расписанию!»
Суббота, 23 марта. День 
США, Нью-Йорк, аэропорт Кеннеди 
«Ил-96» плавно снижался, уминая крыльями плотные слои. Уже и ватное одеяло облаков умахнуло вверх, пряча слепящее солнце. Внизу проплывала Новая Англия, будто подставляясь — самолет «Аэрофлота» шел на посадку.
Место у окна я уступил Рите, а сам подремывал рядом, дисциплинированно пристегнув ремень. По салону гуляли голоса, взбудораженные и беспокойные. Шумели, в основном, наши — группа студентов по обмену; дипломаты, замкнутые, как их чемоданчики «Самсонайт»; важная делегация с «Уралмаша» — и киношники.
Седые лохмы Гайдая маячили над спинкой сиденья впереди, с краю потряхивала крашенными кудряшками Гребешкова — могла ли Нина Павловна отпустить непутевого супруга одного в Америку, в это зловещее логово империалистов⁈
Напротив скучали Боярский, Смирнов с Крамаровым… Проклова, Самохина, Инка… Терентьева сидела отдельно. Словно почувствовав мой взгляд, она изящно повернула голову, и улыбнулась. Я отзеркалил ее улыбку.
Этой зимой мне довелось лечить Нонну — поганый рак груди едва не увел ее без возврата.
«Красивая грудь… — вспомнилось мне. — Упругая, как у девушки…»
Прямо перед нами шушукались Наташа Гусева и Харатьян, а сзади мирно посапывал Синицын, приставленный чекистами — во избежание.
Игорь Елисеевич звания не имел, в отличие от опыта — он и в АПН потрудился, и помощником Андропова, когда тот числился секретарем ЦК. И, как мне нашептала Марина Ершова, успел на меня поохотиться, когда я бегал по Первомайску…
— Небоскребы какие-то несерьезные… — пробормотала Рита.
— Ja, das stimmt, — дремотно промямлил я.
— Немчура! — хихикнула «Лита Сегаль».
— Ja-а!
Да, мне пришлось вылететь в Штаты по гэдээровскому паспорту, как Михаэлю Шлаку.
«Мера безопасности лишней не бывает!» — внушительно сказал генерал армии Иванов, а подполковник фон Ливен ехидно хихикнула, смазав серьезность момента…
Если честно, агенты ФБР меня не пугали. В списке разыскиваемых я не числился, а мои похождения двадцатилетней давности касались лишь местного олигаршонка. Следов нет. Свидетелей не осталось. «Никакого бизнеса, только личное».
По-настоящему тревожила «революция», затеянная вдовой Даунинга. Синти разбушевалась не по-детски — «волнения и массовые беспорядки», как выражались репортеры ТАСС, охватили половину Соединенных Штатов.
Меня здорово заинтересовало наблюдение, высказанное в одном из последних выпусков моей любимой «Международной панорамы» — ополченцы совершали налеты на банки, но жестко противостояли чернокожим мародерам и всякому цветному хулиганью, частенько плечом к плечу с полицией. И рейтинг Синти среди добропорядочного белого населения ракетировал к небу. А, стоило только Си-Эн-Эн вякнуть, обвинив Даунинг в расизме, как половина зрителей отключили канал. Конгениально!
 
Синтия, заварив всю кашу, поставив Америку на уши, выглядела в глазах обывателя святой и непорочной защитницей, этакой Жанной д’Арк, спасающей нацию от произвола зловещего deep state! Молодчина, сказать нечего. Но нам-то как быть?
Джимми Картер изворачивался, как только мог, лишь бы представить США неколебимой вотчиной свобод, царством стабильности и благополучия. Дескать, всё под контролем, полиция и ФБР бдят, Национальная гвардия отмобилизована и уже подавила мятеж.
Ну, почти подавила… Ну-у, да, в некоторые штаты въезд запрещен… Ну, хорошо, хорошо — в каждом втором штате введено военное положение! Но исключительно для того, чтобы положить конец насилию! А так — всё спокойно, мир и благоволение во целовецех… Не извольте беспокоиться.
Премию «Золотой глобус» вручали? Вручали. Премию «Грэмми» присуждали? Присуждали. Так как же не раздать «Оскаров»⁈
Нет, если серьезно, то прок от метаний и ерзаний Джимми был — американские визы мы получили моментально…
— Уважаемые пассажиры! — защебетала стюардесса, метко стрелявшая глазками. — Наш самолет совершает посадку в международном аэропорту имени Кеннеди!
* * * 
Надо отдать должное американцам — они буквально вылизали аэропорт. Убрали все обломки, вывезли тысячи тонн битого стекла, скрученного от жара металла, закопченного бетона. Ударными темпами строились новые терминалы, а на огромной стеле из полированного гранита были выложены имена погибших в страшный день «Кровавого Благодарения» — три с лишним тысячи сгоревших, задохнувшихся в ядовитом дыму, распыленных в губительных пике.
— Все равно, — негромко пробурчал Гайдай, — такое ощущение, что пахнет гарью.
— Ой, лучше не напоминай! — Нина Павловна нервно передернула плечами.
Я обнял затихшую Риту, Инна прижалась сама.
— Тяжело здесь, — вытолкнула Дворская.
— Товарищи! — бодрый голос торопливо шагавшего Синицына словно развеял морок. — Самолет в Лос-Анджелес вылетает или вечером, или утром! Есть предложение переночевать в отеле «Хилтон», а завтра, на свежую голову…
— А лететь долго? — перебил его голос из толпы.
— Пять с половиной часов.
— Ну, тогда конечно…
— Остаемся! Остаемся!
— И правильно! — оживилась Рита. — Летели столько… У меня уже голова раскалывается! А тут еще пять часов лёту…
— А давайте, когда обратно соберемся, в Хабаровск вылетим? — загорелась Аня Самохина. — Потом до Москвы… И выйдет у нас кругосветное путешествие!
— Нет уж! — решительно отрезала Проклова, еще не злоупотреблявшая пластикой. — Хочешь, чтобы я чокнулась в этих самолетах? Меня до сих пор мутит…
— Товарищи, не отстаем! — донесся зовущий голос Синицына.
— Игорь Елисеевич в своем репертуаре! — хихикнула Терентьева, явно злоупотребившая. А то уж больно шикарна…
— Он как экскурсовод! — жизнерадостно подхватила Гусева. — Или старший пионервожатый!
Харатьян глянул на нее с умиленной улыбкой.
— Заметил, — шепнула Рита, — как Димка на «Алису» смотрит?
— Как сладкоежка на пирожное, — ответил я с серьезным лицом.
Инна прыснула в ладошку, а моя «главная жена» рассеянно улыбнулась.
— Пусть у них всё получится, — загадала она желание. — Оба такие романтики…
— Пусть! — согласился я.
Режим «Чего изволите?» продолжал действовать — границу мы пересекли так же, как консульский отдел — мимоходом. Поволокли ручную кладь под новеньким стеклянным куполом, отражавшим и множившим голоса, шаги, дробный шорох чемоданных колесиков.
На стоянке нас ждал трехосный автобус «Пульман» с длиннущим салоном — киношники не заполнили его и на треть. Толстый негр за рулем выпучил глаза, повращал белками, пугая иностранок, передернул рычаг…
Автобус тронулся, и величественно, будто отплывающий корабль, покинул аэропорт. Я, как все, глядел в окно, но словно через некие скептические фильтры. Нью-Йорк оставил по себе недобрую память, так что мне было интересней не глазеть, а высматривать «революционные» приметы.