Каирская трилогия (ЛП)

После того, как свершилось сиё постыдное происшествие, он уже никогда не сможет помешать этому, каким бы ни было его могущество в этом доме, и какому бы заслуженному наказанию ни подверг он её супруга — а самым строгим был его крик, когда он изливал свой гнев, — этот нечестивец молча выслушает, поникнув головой, а затем снова будет продолжать своё порочное поведение!.. Увы. Господин Ахмад попросил её предоставить всё дело ему и долго уговаривал замять эту позорную ошибку её мужа и прибегнуть к терпению, как делают и другие добродетельные женщины, вроде неё. Однако она больше не желала ни терпеть, ни простить. Чёрная невольница, которой около сорока!.. Нет и ещё раз нет. На этот раз она покинет это место, не колеблясь, и всё расскажет своему отцу, и останется на его иждивении, пока её муж не образумится. И если после всего этого он явится к ней с искренним раскаянием, изменит своё поведение или оставит ту жизнь, какую ведёт, со всеми её хорошими и плохими сторонами, может, она и переступит через себя. Но Ясин совершил ошибку, полагая, что Зейнаб благодаря своему уму и мудрости похоронила свои муки глубоко внутри, ведь на самом деле её охватила тревога ещё тогда, в самом начале; она поведала о ней матери, но та оказалась мудрой женщиной и не дала дальнейшего хода жалобам дочери, посоветовав ей набраться терпения и сказав, что все мужчины уходят ночью из дома для приятного досуга, как и её отец, что они пьют, и уже достаточно того, что дома у неё всё в порядке, а муж возвращается к ней, пусть даже и навеселе. Дочь выслушала совет матери, испытывая мучение, и все силы положила на то, чтобы проявить показное терпение, сделала всё, чтобы заставить себя довольствоваться реальностью, а не мечтами, особенно после того, как появился признак материнства и под сердцем её зашевелился ребёнок. Может быть, ропот притаился в глубине души её, хотя она научилась делать уступки, и то плакалась в жилетку матери, то свекрови. Имелось место и подозрениям, время от времени закрадывавшимся в сердце её: чем же занимается её супруг на своих вечеринках? Однажды даже она сообщила матери о терзавших её опасениях, не скрыв при этом, что, по правде говоря, чувства её мужа к ней остыли. Однако мудрая женщина дала понять Зейнаб, что такое охлаждение не обязательно есть результат того, о чём она думает, а это, скорее, «вполне нормальная вещь», и все мужчины одинаковы в этом, в чём ей предстоит смириться, как только придёт жизненный опыт… Но если бы её навязчивые мысли были правдой, то что бы она сделала?… Покинула ли дом, так как её муж имел контакты с другими женщинами?.. Нет и ещё раз нет. Тысячу раз нет. Если бы женщина покинула своё законное место по такой причине, как эта, то во всех домах бы не осталось ни одной добродетельной женщины. Мужчина, возможно, и глядит на других женщин, но всегда возвращается домой, пока его жена достойна оставаться его последним пристанищем и надёжной гаванью. Терпеливых ждёт награда. Мать упомянула о тех, кто получил развод, не согрешив ни разу, и о тех, которые сами «снабдили» своих мужей соперницами. Даже если её муж и был безрассудным — если это, конечно, правда, — то это не такая уж беда, в отличие от поведения всех остальных мужчин. Да и потом, ему ещё только двадцать два года, и только предстоит поумнеть, вот вернётся он домой и забудет обо всём мире ради собственного потомства. Это значит, что она должна быть терпеливой, даже если её наваждения не плод фантазии, а правда, а что говорить, если всё это — неправда?! Женщина повторяла это и тому подобное, пока капризы дочери не улеглись, а она сама не уверовала в терпение и не научилась ему. Однако происшествие на крыше потребовало от неё проявить всё то, к чему она приучила себя, и вся конструкция рухнула в одночасье, словно её и не было.
Хотя сам Ахмад не вник в эту горестную правду, однако понял, что невестка вняла его совету, только её гнев был настолько силён, что она не могла просто примириться с обстоятельствами. Самое лучшее же, что сделала её служанка — это сбежать. А вот Ясин не покинул крышу и возвратился туда, чтобы поразмышлять в тревоге о той буре, которая его караулила, пока до ушей его не долетел голос отца, звавшего его к себе таким тоном, будто щёлкал бичом, и сердце юноши затрепетало. Но он не отозвался и продолжал сидеть на своём месте, словно приколоченный к нему гвоздями. И отец сам ворвался на крышу и замер на миг, разглядывая место вокруг, пока не заметил тень сына, затем направился в его сторону и встал перед ним, переплетя руки на груди, упрямо и надменно вытянув голову и специально долго хранил молчание, чтобы запугать его и помучить. Словно этим молчанием он хотел выразить, что даже не находит слов, выражающих всю тяжесть его гнева, или, может, указать на то, как хотел покарать его: сильным пинком да ударом кулака. Его не останавливало и то, что Ясин был уже мужчиной, да к тому же женатым. В конце концов он больше не мог молчать и обрушил на него поток оскорблений и брани, сам весь дрожа от возбуждения и ярости:
 
— Как ты смеешь вести себя настолько вызывающе на моих глазах!.. Ты опозорил себя! Отправляйся теперь ко всем чертям… Ты запятнал мой дом, подлец! И вряд ли он очистится от скверны, пока ты находишься здесь… До свадьбы у тебя было оправдание, но сейчас какое у тебя оправдание?.. Если бы мои слова доходили до скотины, я бы проучил её, но они упали на камень… Дом, где ты живёшь, вправе призвать проклятия на твою голову.
Слова лились из его разгорячённой груди, словно расплавленный свинец, однако Ясин молча стоял перед ним, потупив голову, будто вот-вот растает в темноте, пока под конец весь запас отцовского крика не истощился, и тот не повернулся к нему спиной и не покинул его, осыпая проклятиями. Он вернулся к себе в комнату, бурля от ярости. В пламени своего гнева он считал ошибку Ясина настоящим преступлением, заслуживающим уничтожения. В этом состоянии он больше не помнил, что собственное его прошлое — такая же повторяющаяся в деталях картина позора, что приключилась и с Ясином, и что сын упорно идёт по его стопам. Ему уже пошёл пятый десяток, и у него есть взрослые дети, которых он женил и выдал замуж. Он забывал истину не потому, что его охватил гнев, а потому что позволял себе то, что не позволил бы своим близким: он мог делать, что ему заблагорассудится, а они должны были соблюдать границы, которые были угодны ему. Может быть, он разгневался из-за греха Ясина потому, что сын вышел за те самые границы отцовской воли и пренебрёг самим существованием отца, исказив образ, в котором отцу так нравилось представлять своих детей. На сам по себе грех он ополчился в меньшей степени, так как гнев его, по обыкновению, быстро проходил. Вскоре пламя его потухло, и постепенно к нему вернулось спокойствие, и он наконец смог взглянуть на «преступление» Ясина под различными углами зрения, приглядеться к нему повнимательнее своим успокоившимся разумом, и тьма во многих местах наконец прояснилась. Он даже иронизировал над вынужденным одиночеством сына. Первым, что пришло ему на ум — найти оправдание этому грешнику, но не из любви к снисходительности — такие вещи были ему отвратительны, — а чтобы найти оправдание своим уходам из дома по ночам, словно говоря себе:
— Мой сын не перестал повиноваться мне… Нет, конечно. Но как же его простить, как?.. И простить ли его из-за его молодости и безрассудства?.. Нет…
Молодость — оправдание греха, но не оправдание своевольных прогулок по ночам, иначе он позволил бы Фахми и даже Камалю пренебрегать его приказами. Значит, он должен найти ему оправдание в том, что тот — мужчина, и может разрешить себе жить независимо от воли отца, освободить его хотя бы в чём-то от своей воли и переложить ответственность за собственные действия на себя. Он сказал, как будто беседуя сам с собой:
— Он же не выходил из дома против моей воли. Конечно нет. Он достиг уже того возраста, когда уход из дома против моей воли не считается грехом.
Не нужно и добавлять, что он не хотел признаваться перед сыном в этом, и не простил бы его никогда, если бы тот сам осмелился просить. Он не признается Ясину в этой тайной беседе с самим собой, если только тот снова не ослушается его воли, и уйдёт из дома, что потребует нового оправдания. И даже в этом случае он не забудет напомнить себе, что ему требуется больше уверенности в себе, так как отец как следует проучил его, а какой отец даст себе полную свободу, чтобы это было воспринято детьми безропотно, и кто из детей мог бы вытерпеть такое?… После этого раздумья привели его к мысли о Зейнаб, но к ней он не питал никаких симпатий, и выразил ей сочувствие исключительно из уважения к её отцу, своему дорогому другу. При этом он не считал, что девушка и впрямь под стать своему отцу.