Каирская трилогия (ЛП)
— Давай-ка в комнату.
Она смущённо пробормотала:
— Господин мой, стыд-то какой!..
В тишине звонкие нотки её голоса встревожили его: она не нарочно повысила голос, однако, как казалось, просто не могла говорить шёпотом, даже когда говорила предельно тихо. Но его тревога быстро прошла из-за того, что с одной стороны, в нём разгорелась страсть, а с другой — из-за того, что в тоне её голоса не было и намёка на протест. Он привлёк её к себе одной рукой и негромко произнёс:
— Ну давай же, сладкая.
Она не сопротивлялась в его руках, возможно, из-за того, что была довольна, а возможно, из-за покорности. Он осыпал поцелуями её щеку и шею, еле держась на ногах от захлестнувших его эмоций, и опьянённый радостью, произнёс:
— Почему ты не приходила ко мне все эти месяцы?!..
Своим обычным тоном, в котором не было и тени протеста, она сказала:
— Господин мой, стыд-то какой.
Улыбаясь, он сказал:
— До чего же мягкое у тебя сопротивление, прибавь и мне частичку от него!..
Однако она всё же проявила некое подобие протеста у входа в свою каморку и ещё раз сказала:
— Стыд-то какой, господин мой… — затем, как бы оправдываясь… — В комнате полно клопов.
Он втолкнул её внутрь и прошептал в затылок:
— Я готов ради тебя, Нур, спать даже на скорпионах.
Невольница, казалось, очень хорошо поняла смысл его последних слов: она покорно стояла перед ним в темноте, а он прижался губами к её губам и с жаром целовал. Она же молчала, будто наблюдала сцену, в которой не принимала никакого участия, пока он взволнованно не потребовал:
— Поцелуй меня.
Затем он вновь прижался губами к её губам, целуя её, и она тоже поцеловала его! Он попросил её сесть, и она вновь повторила свою дежурную фразу: «Стыдно, господин мой», показавшейся смешной — такой избитой она была. Он усадил её сам, и она повиновалась ему без возражений. Он тут же нашёл для себя новое удовольствие в её колебаниях между пассивностью и послушанием и стал требовать от неё всё больше и больше, а её словесное сопротивление сочеталось с реальной покорностью ему. Он потерял счёт времени. Вдруг ему почудилось, что темнота вокруг него движется, или что какие-то странные существа топчутся внизу. Может быть, он слишком долго пробыл здесь, хотя точно не знал, сколько времени прошло. А может, потоки страсти, горевшей в нём, сталкивались между собой и порождали в его глазах воображаемый свет? Ясин тем не менее медлил. Стены каморки вздымались, словно волны, залитые лёгким светом, а в нём плавилась приручённая темнота, не щадившая секретов. Он поднял голову и в удивлении вытаращил глаза: из щелей деревянных стен в каморку понемногу проникал слабый свет и брал штурмом их уединение. И тут снаружи послышался голос его жены, звавшей служанку:
— Нур, ты что, заснула?!.. Нур!.. Ты не видела господина Ясина?
Сердце его сжалось от ужаса, он поднялся и в спешке зашевелился, схватил свою одежду и стал надевать, осматривая каморку косым взглядом: вдруг среди остатков старого хлама попадётся тайник, где можно спрятаться. Но тут же отчаялся в своих надеждах, как только стук её туфлей послышался совсем рядом. Служанка не выдержала и своим привычным голосом сказала:
— Это вы виноваты, господин. И что мне теперь делать?!
Он больно толкнул её рукой, чтобы она замолчала и с ужасом и отчаянием уставился на дверь, подался назад в каком-то подсознательном порыве, прямо в самый дальний угол от входа, так что прижался к стене, и в таком положении застыл, ожидая, что будет дальше. Зов жены повторился, но ответа на него не последовало. Затем дверь открылась и показалась рука Зейнаб, в которой был светильник. Она кричала:
— Нур… Нур..!
Единственное, что смогла сделать служанка, — это нарушить молчание, и каким-то грустным вялым голосом она пробормотала:
— Да, госпожа моя.
Сердитым, отчитывающим тоном Зейнаб сказала:
— До чего же ты быстро засыпаешь, старуха! Ты не видела господина Ясина?.. Господин требовал его к себе, и я искала его на нижнем этаже и во дворе, и вот даже здесь, на крыше, не нахожу его. Ты его видела?..
Не успели закончиться её слова, как голова просунулась внутрь каморки и повернулась в сторону служанки, смущённо сидевшей и изумлённо глядевшей на неё. Затем она, словно следуя инстинкту, повернулась направо и взгляд её упал на супруга, что своим полным телом прижался к стенке от бессилья и малодушия, пристыженный и униженный. Взгляды их встретились на мгновение, прежде чем он опустил глаза, и ещё одно мгновение прошло в убийственной тишине, а вслед за тем девушка испустила крик, похожий больше на вой, и отступила назад, ударив себя левой рукой в грудь:
— Позор на твою голову!.. Ты!..Ты!..
И затряслась всем телом — судя по тому, как затряслась лампа в её руке, и задрожал свет, отражавшийся на стене напротив двери. Она убежала прочь, разрывая воплями тишину. Проглотив слюну, Ясин сказал сам себе:
— Я осрамился, но что было, то было.
И остался на том же месте, где и был, не замечая ничего вокруг себя в оцепенении, пока не пришёл в себя и не покинул каморку. Он вышел на крышу, но ему и в голову не приходило пересечь её и уйти. Он не знал, ни что ему теперь делать, ни насколько раскроется его позор: ограничится ли только его домом или распространится и на другой тоже. Он стал ругать себя за свою растерянность и проявленную слабость, что означало, что он пытается всеми силами ограничить пределы скандала. В невыносимых муках он спросил себя, как будет встречен его позор остальными?.. И поможет ли ему в этой ситуации решимость?.. Может быть, если только новость не попадёт каким-нибудь путём к отцу.
Из злосчастной комнаты послышались шаги. Он обернулся и увидел тень служанки — она вышла из комнаты, а в руке у неё был большой свёрток. Затем она поспешила к двери, ведущей на крышу, и промелькнула мимо него. Он равнодушно пожал плечами, и проведя рукой по груди, понял, что забыл надеть майку, и быстро вернулся в каморку.
58
Рано утром раздался стук в дверь. Это был квартальный старейшина. Господин Ахмад встретил его, и тот поведал ему, что принёс распоряжение султана довести до жителей оккупированных кварталов, что англичане не станут нападать ни на кого, кроме демонстрантов, и что он должен открыть вновь свою лавку, ученики должны вернуться в школу, а служащие — на свою работу. Он предупредил его о том, чтобы ученики не смели бастовать, учитывая строгие запреты, касающиеся демонстраций и забастовок. Таким образом, в дом вновь вернулась активная жизнь, начиная прямо с утра. Счастливые мужчины вздохнули с облегчением, освободившись из-под вчерашнего «домашнего ареста», и почувствовали покой и уверенность. Комментируя визит к ним домой квартального старосты, Ясин сказал себе:
— Ситуация снаружи налаживается, но вот внутри, к сожалению, только одна грязь.
Большинство обитателей дома провело эту ночь просто отвратительно из-за постыдного скандала и тягостного разрыва между ними. Зейнаб лишилась терпения, сковывавшего её до той поры и не дававшего посетовать, чтобы стойко выдержать зрелище, что предстало перед её глазами в каморке невольницы. Из груди её полился поток гневной брани и оскорблений; она специально вопила как можно громче, чтобы её услышал сам господин Ахмад, и примчался к ней с расспросами… Грянул настоящий скандал… Она рассказала ему всё, ободрённая безумным гневом, без которого, видимо, и не осмелилась бы подойти к нему. Рассказав ему всё, она уже не боялась его больше всех в жизни; таким образом, она отомстила и за принесённую в жертву честь, и за горькую чашу терпения, добровольно испитую ей по глотку.
— Невольница! Служанка! Она мне по возрасту в матери годится! И ещё в моём доме! Интересно, что он там делал?
Нет, она плакала не из ревности, а может, её ревность иногда скрывалась под густым покровом из отвращения и гнева, словно огонь, что прячется за дымовой завесой. Она словно предпочитала умереть, чем остаться с Ясином под одной крышей хотя бы ещё на день после всего произошедшего. Она оставила свою комнату и провела ночь в гостиной, большей частью в бреду, и меньшей — в тяжёлом сне. Утром она встала уже с твёрдым решением покинуть этот дом. Возможно, в одном только этом решении она находила успокоительное для своей боли. Что был в состоянии сделать её свёкор?..