СССР-2061 (антология) (СИ)

Дождь разошёлся вовсю, мерный плотный монотонный шелест доносился со всех сторон, заглушая любые другие звуки. Казалось, он заполнил и растворил в себе всю Вселенную. Листья на тополе, издавна стоящем под окном, колыхались под глухо щёлкающими ударами тяжёлых капель, собирали их в мелкие струйки и сбрасывали вниз. На земле эти струйки сливались в извилистые ручейки и утекали под высокую мокрую тёмно-серую ночную траву в сторону оврага. По откосу периодически с жестяным звоном стучали капли, занесённые лёгким ветром откуда-то сверху. Брызги яростными фонтанчиками разлетались в разные стороны и на излете доставали даже до моих голых рук на подоконнике.
Остро пахло свежей влагой. Я несколько раз вдохнул полной грудью и голова моя куда-то поплыла. Хорошо всё же, туда-сюда. Небо. Ветер. Дождь. Воздух. Вода…
Я живу в лучшем месте на Земле, здесь есть всё, что нужно, и нет ничего лишнего. Не бывает ни землетрясений, ни извержений вулканов, ни потопов, ни цунами с тайфунами, а последний смерч прошёл почти восемьдесят лет назад. Нет постоянной удушающей жары, как на юге, нет постоянных надоедливых морозов, как на севере, нет постоянной мерзкой сырости, как в тропиках… Здесь дождь и снег идут именно тогда, когда нужно, и три месяца летнего умеренного тепла — это именно столько, сколько нужно, чтобы не надоело, а три месяца несильных зимних морозов — это именно столько, сколько нужно, чтобы в полной мере насладиться снегом и начать скучать по лету. Здесь осень напрочь прочищает мозги убийственной красотой осеннего леса, а весна — вообще лучшее время года. Особенно май. Как сейчас. Я живу в лучшем месте на Земле. Жил. До сегодняшнего дня. А сегодня я улетаю на Марс.
Я прикрыл окно и побрёл назад, к кровати. Лёг, накрылся одеялом, согревая остывшие руки. Вообще одеяло — величайшее изобретение человечества. Ну, может, после обуви и одежды. Вот уже несколько десятков тысяч лет оно надёжно защищает хрупкий организм индивидуума от ужасов и угроз негостеприимной окружающей среды. С этой мыслью я уютно закутался с головой, высунув наружу только нос. Всё, нужно спать. Осталось меньше трёх часов, вставать рано. Утром придёт машина, нужно успеть собраться. Я, собственно, практически всё собрал ещё вчера, с утра останется только попить чаю с двумя-тремя припасёнными бутербродами, да вынести последний мусор. Оставлять его в доме на четыре года как-то нехорошо. Мало ли что из него за это время вырастет. Даже в герметичном кислотоустойчивом мусорном пакете. Да и родители, если зайдут, будет неприятно. Тем более, если Петька кого приведёт. А если и не приведёт… Его дело…
Я постепенно уплывал назад, в сторону сна, и в смурной голове моей мелькали обрывки каких-то картин, звуков, голосов, мыслей и забот, оставшихся от вчерашнего суматошного дня, смешались в кучу кони, люди, какие-то собаки, птицы, за ними — почему-то птеродактили, потом родители, потом Петька с Палычем…
…Вчера Петька с Палычем завалились аж около десяти вечера.
— Привет, отъезжающий, — бодро произнёс Петька сразу же, как только я открыл дверь. — Не кричи, мы сами с Виталием Палычем не надолго, нам с утра завтра на работу рано выходить.
— Да я, собственно, и не кричу, — растерянно ответил я. — Заходите.
— Привет, студент, — протянул мне руку Палыч, перешагнув порог. — Мы в самом деле не надолго.
— Да ладно, — сказал я, здороваясь. — Я, в общем-то, уже и не занят ничем особо. До утра, можно сказать, совершенно свободен.
— Что, уже окончательно готов? — спросил Петька, разуваясь в прихожей. В пакете, поставленном им при этом на пол, что-то явственно звякнуло.
— Я бы даже сказал, бесповоротно. Вон, видишь, рюкзак уже собранный стоит, — согласился я, внимательно приглядываясь к пакету.
— У нас с собой было, — сообщил Петька, перехватив мой взгляд. — Не бойся, он такой большой не из-за этого. Там не только оно, там ещё и еда всякая. Я-то знаю, что у тебя дома постоянно жрать нечего.
 
— Ну, так я и не жру. В отличие от некоторых, — рассеянно сказал я. — Я питаюсь по мере необходимости и в нужных дозах. А нам не лишку будет, на ночь-то глядя? — кивнул я на пакет. — Сами сказали, что вам с утра на работу. Да и мне тоже вставать рано.
— Не бойся, студент, — убедительно пробасил Палыч, — Там не совсем оно. А что будет трем здоровым мужикам с бутылки хорошего марочного красного сухого?
Тут он посмотрел на нас обоих несколько скептически и уточнил: — Ну, ладно, одному здоровому мужику и двум тощим студентам. Всё равно ничего не будет.
— Не такой уж я и тощий, — возразил я. — И уже почти год как не студент. Это вот Петька, тормоз гидравлический…
— Сам тормоз, — мгновенно откликнулся Петька, подхватывая пакет, — Интеллигент недобитый, туда-сюда. Юноша, обдумывающий в своём институте житьё, в то время как мы, рабочий класс, упорным трудом приближаем общественное удовлетворение успешным решением жилищной проблемы… Стол-то у тебя где, скоростной ты наш?
— Пойдем на кухню, — сказал я, — стол там. И стулья тоже.
Мы прошли на кухню. Палыч сразу же просочился на коронное место за столом в углу кухни, и оттуда одобрительно наблюдал за тем, как Петька вытряхивает из пакета всяческие брикетики, банки и упаковочки, а я расставляю посуду и хлопаю дверцей практически пустого холодильника, доставая оттуда приготовленные на завтра бутерброды.
— Слушайте, — протянул я, с испугом разглядывая заваленный всяческой едой стол, — мы это всё не съедим.
— А ты сначала убери свои бутерброды себе на завтра, — ответил Палыч, — а потом мы попробуем. Если что, унесём с собой, завтра на работе доедим.
— Ладно, сели, — скомандовал Петька, закончив разворачивать упаковки и открывать банки. — Пора и начинать.
— Штопор в этом доме есть? — спросил Палыч, доставая из пакета странную бутылку тёмного цвета с затянутым во что-то вишнёвое горлышком.
— А как же, — ответил я, доставая штопор и три фужера. — Мы, интеллигенты, привыкли к достижениям цивилизации, и одними посконными лаптями всё подряд не хлебаем.
— Липовые они, — заметил Петька.
— Кто липовый?
— Лапти. Из липы их делали, грамотей хренов. А посконь — вообще тряпка. В неё одевались.
— Да хоть из дуба. Мы, интеллигенты, всё равно будем бутылки открывать штопором, какие бы ты лапти нам не предлагал.
— Дай-ка лучше сюда, — протянул руку за штопором Виталий Палыч. — Не верю я в стойкость юных, не бреющих бороды…
Я машинально погладил ладошкой подбородок. Да, в самом деле, сегодня не брился. Некогда как-то было, совершенно суматошный день… Сплошные сборы, разговоры, буераки, косогоры… Н-да.
Палыч профессионально зарядил штопор в пробку, схватил одной лапищей бутылку за горлышко, другой потянул за ручку штопора и медленно, но верно завершил процесс откупорки.
— Да, мастерство не пропьёшь! — заявил Петька, внимательно наблюдая за процедурой. — Чувствуется, что не одна дефицитная бутылка пошла на обретение профессионального навыка!
— И даже не две, — удовлетворённо подтвердил Палыч, аккуратно разливая тёмно-красную жидкость по фужерам. Затем он свернул странную тёмно-жёлтую пробку со штопора и поставил ее на горлышко бутылки.
Вон оно что. Пробка-то, похоже, настоящая. А бутылка? Уж не стекло ли? Как интересно…
— Можно посмотреть? — потянулся к бутылке я. Не каждый день случается увидеть настоящую стеклянную бутылку. Не модно это нынче. Практически везде разливают в пластик, идентичный стеклу. Дешевле и технологичней.
— Чего ж нет-то? — ответил Палыч, поднимая фужер к носу и принюхиваясь. — Смотри. Только не пролей. Пожалеешь потом.
Я аккуратно взял бутылку, стукнул ногтем по горлышку. Звенит, однако. Посмотрел сквозь бутылку на свет, а потом долго всматривался в странные письмена на этикетке, из которых понятны были только числа «2059», «11.9 %», да некоторые другие. Такое чувство, что где-то я что-то похожее уже видел, но вот где и когда — не упомню.