Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (СИ)
– Но ты вернешься к воскресенью, папа… – озабоченно спросил граф Хантингтон, – дядя Максим будет на трибунах, но хотелось, чтобы… – голос мальчика оборвался. Он поправил себя:
– Я знаю, что тебе надо лететь на похороны тети Эстер… – семье сказали о гибели доктора Горовиц. Джон быстро посчитал в уме:
– Сегодня воскресенье, двадцать восьмое. Вечером приходит израильский самолет, завтра начинается война… – о войне не знала даже Марта.
По тайной, трехсторонней договоренности, в понедельник, двадцать девятого октября, Израиль атаковал границы Египта:
– Французы нас поддерживают, – довольно подумал Джон, – мы не отдадим управление каналом в руки Насера, советской марионетки. Он национализировал Суэц, но, с помощью израильтян, мы вернем канал под международный контроль… – неделю назад во Франции подписали секретный протокол, с планом действий. Израильской армии отводилась роль силы, осуществляющей первоначальный удар:
– Они сомнут египтян, потом в дело вступим мы. Запад предъявит ультиматум, требующий отвода военных сил от канала. Насер не согласится, и в дело вступят бомбардировщики, с воздушным десантом… – вмешательства Америки они не боялись. Перед отлетом Джона в Вену, на совещании, кто-то из аналитиков сказал:
– Американцы не поддержат Насера. Такого шага не поймут их новые лучшие друзья, саудовские шейхи. Арабский мир боится, что, вслед за Насером, советы посадят своих выдвиженцев и в другие государства региона… – у Джона оставалось время провести закрытые консультации в Тель-Авиве и вернуться в Лондон, ко времени крикетного матча.
– Я тоже буду за тебя болеть, – уверил он сына, – и привезу подарки, разумеется… – мальчик развеселился:
– Отлично. Густи с девочками печет сладости, для ярмарки. Матч благотворительный, в пользу детского госпиталя, на Грейт-Ормонд-стрит. Я позову Полину, она тебе все расскажет… – Джону почудилось, что в трубку повеяло ванилью и зарумянившимся в духовке яблоками. Он знал, что дочка устроилась на краю стола:
– Тони тоже так сидела, хотя ее журили, что для леди это не принято. Полина вообще похожа на Тони, не внешне, а повадками… – пока покойная сестра носила длинные волосы, она всегда накручивала локоны на палец. В трубке что-то загремело, Джон улыбнулся:
– Туфля Полины свалилась. Она вечно качает ногой… – дочка тараторила о будущей ярмарке, о занятиях в Квинс-колледже, о Братце, переселившемся из Банбери на Ганновер-сквер:
– В саду можно устроить крольчатник, – деловито сказала Полина, – Братцу одному скучно. Крольчатник и курятник, а еще завести козу. Густи считает, что мы слишком много денег тратим на молоко… – леди Кроу, с немецкой тщательностью, вела расходные книги в резиденции Марты:
– У тети Клары есть курицы, – добавила Полина, – и в Израиле их держат. Папочка, мы написали в кибуц, Фриде и Моше. Так жалко их, они потеряли маму… – Джон помолчал:
– Да, милая… – он боялся, что дочь спросит о матери. Так и случилось, но, к его облегчению, Полина согласилась, что визит в замок пока невозможен:
– У мамы воспаление легких, – объяснил Джон, – ей нужен покой. У тебя с Густи и Лаурой лоток, на стадионе, после ярмарки ты ей позвонишь… – он понял, что оттягивает неизбежное:
– Ладно, в Лондоне я все им скажу. Циона, скоропостижно, умерла… – он не хотел думать о неминуемых слезах дочери:
– Как говорится в американском романе, я подумаю об этом завтра. Завтра начнется война… – попрощавшись с детьми, он постоял, глядя на капли дождя, ползущие по стеклу. Дернув шеей, герцог пригладил светлые, немного поседевшие волосы:
– Я надеялся, что она меня полюбит, что она изменится. Правильно говорят, леопард никогда не потеряет пятен. После встречи с проклятым фон Рабе она стала иной, прежняя Циона умерла. Русские только все усугубили… – в дверь постучали. Джон отозвался:
– Звони, линия свободна. Я пойду, проверю… – не закончив, он вышел из кабинета, стараясь не встречаться с настойчивым взглядом Марты. Женщина проводила глазами прямую спину, в старом пиджаке:
– Он плакал, я по лицу его вижу. Он никогда не плачет на людях. Когда погибла Эмма, в Патагонии, он тоже уходил, отворачивался. Мальчика он растит так же, но Маленький Джон мягче, он напоминает мать… – герцог ничего не знал о Фриде:
– Может быть, сказать ему, – Марта взялась за телефон, – но без разрешения Авраама я на такое не пойду. Он не согласится, по крайней мере, сейчас. Фрида даже не знает, что она незаконнорожденная. Как надоели эти тайны… – в трубке раздался красивый баритон:
– Адвокат Волков, слушаю… – Волк и на выходных, не мог избавиться от привычки отвечать в профессиональной манере:
– Следующим летом Густи пойдет в Линкольнс-Инн, секретаршей, на два месяца, – вспомнила Марта, – она хочет приучиться к канцелярской работе. Теодора-Генриха берут рассыльным, в контору «К и К» … – муж обрадовался:
– Мы сели за чай, в столовой. Я позову детей, потом поговорим с тобой… – в темном окне отражалось усталое лицо Марты. Наклонившись, она прикурила от спиртовки:
– Линия безопасная, и здесь, и на Ганновер-сквер. Дома меня не записывают, – Марта проверяла особняк, в поисках жучков, – а здесь могут. Джон решит, что я окончательно ударилась в паранойю, да и черт с ним… – она вдохнула крепкий дым Players:
– Нет, подожди, – попросила Марта, – сначала мне надо тебе кое-что сказать… – тонкие пальцы нашарили край стола: «Максимилиан выжил. Он был в Будапеште, Волк».
Цила, жена врача, хорошо знала, сколько, на самом деле длятся пятиминутки. Она сидела в постели, подпертая подушками:
– Целый час, а то и больше. Эмиль объяснял, что по понедельникам собрания затягиваются… – по словам мужа, в начале недели требовалось разобраться с больными, поступившими в госпиталь на выходных. Она смутно помнила ласковый голос:
– Семь утра. Спи, пожалуйста. Кофе я тебе сделаю… – главный врач госпиталя принес в палату спиртовку, – позавтракаем, когда я вернусь… – на тумбочке, рядом с Цилой, стояла пустая чашка. Допив сладкий кофе, со сливками, она зевнула, под мерный говорок диктора:
– В Вене половина восьмого. Надеюсь, милые дамы, вы проводили мужей на работу и готовы слушать «Домашний уют». Сегодня нас ждет штрудель с яблоками и ванильным соусом… – Цила думала потянуться за блокнотом:
– Нет нужды, – решила она, – я все запомню. В Мон-Сен-Мартене этим годом отличный урожай… – Виллем таскал плетеные корзины в прохладный погреб особняка. Тиква пересыпала плоды свежими опилками. Двойняшки, хрустя яблоками, бегали в сочной траве. Лаял Гамен, Цила подсчитывала корзины:
– Почти два десятка. Сварю джем, сделаю пастилу, по русскому рецепту… – пастилу она научилась готовить у Марты:
– Надо поставить бочку моченых яблок, – вспомнила Цила, – зимой поедим, с индейкой… – она подоткнула вокруг себя одеяло. Рана почти не болела:
– Эмиль обещал, что через неделю нас выпишут. Немного побудем в Вене и поедем домой. Бедные Фрида с Моше, они дети, им тяжело потерять мать… – вздохнула Цила, – Тикве было четыре года, но она все понимала… – Цила решила не говорить дочери, как погиб ее отец:
– Пусть девочка думает, что его застрелили арабы, – она закрыла глаза, – Эмиль согласился, что так будет легче. Зачем ей знать, что Итамар работал на СССР… – вечером Марта зашла в палату, попрощаться. От мягкой щеки женщины веяло жасмином. Наклонившись, она поцеловала Цилу:
– Мы обо всем позаботимся, в Израиле, – Марта помолчала, – выздоравливай, милая. Езжайте с Эмилем к девчонкам… – она подмигнула Циле, та покраснела:
– Пока ничего не понятно, – подумала женщина, – все может быть из-за волнения. Я и Эмилю ничего не говорила, но меня оперировали, давали наркоз. Надо ему сказать… – она подняла большие глаза, цвета лаванды:
– Марта, зачем венгры стреляли у купальни Сечени? Они конфисковали наши документы, собирались нас арестовать. Зачем они открыли огонь… – спокойное лицо Марты не дрогнуло:
– Они были напряжены, Цила. Им показалось, что вы хотите бежать. В таких обстоятельствах у людей часто сдают нервы… – выйдя из палаты, Марта устроилась с Гольдбергом в курительной комнате: