Олег Верстовский — охотник за призраками (СИ)

Мне ещё ни разу не удавалось использовать свои знания из будущего. По крайней мере, сейчас, я смог это сделать. И получил восхищенное одобрение.
— О-о-о, — протянул «братец Кролик» уважительно, поправил очки в черной оправе на переносице жестом героя мультика. — Вы разбираетесь в авиации? Я рад. Джеральд Флауэрс, — он протянул мне руку. — Да, мистер Стэнли, читал ваши статьи. Пишете вы великолепно. Золотое перо Америки.
— Я тоже рад встрече, мистер Стэнли, — пришлось пожать руку и блондину, хотя он представляться не захотел.
Было чертовски приятно купаться в лучах славы. В России моя известность быстро иссякла. Фильм Верхоланцева блокбастером не стал, ну а роль мужа кинозвезды Миланы Рябининой сильно раздражала меня. После того, как один из гламурных писак обозвал меня «мистер Рябинин», я так разозлился, что чуть не начистил этому мудаку физиономию. Остановило меня лишь то, что журналюга отличался слабым здоровьем и хилой внешностью.
В Штатах меня знали не только, как мужественного репортёра, который смог выбраться из страшной тюрьмы Синг Синг, разоблачить коррупцию в офисе окружного прокурора, уничтожить банду, грабившую банки. Но и как молодого, энергичного и амбициозного политика, кандидата от демократической партии. Джозеф Шепард не скупился на рекламу: на страницах популярных журналов Life, Look, Redbook появлялись восторженно-хвалебные статьи обо мне, с портретом на обложке. И, разумеется, «Новое время» постоянно печатало мои статьи. Главред «Проныра» Сэм смирился с мыслью, что я покину журнал ради кресла конгрессмена и, скорее всего, займусь политикой. Но старался выжать из меня все соки.
Объявили посадку на мой рейс и, пребывая в великолепном расположении духа, вместе с остальными пассажирами, я направился по проходу, огороженному металлическим столбиками, с висящими между ними цепями, к авиалайнеру.
Судя по уникальному трёхкилевому хвосту, лететь нам предстояло именно на Супер Кони или Супер Локхид Костелейшен. У входа в салон нас встречала очаровательная стюардесса в небесно-голубой форме TWA — приталенном жакете, обтягивающей юбке-до колена, и шапочке со значком компании.
Место мне досталось у иллюминатора, что, конечно, меня обрадовало. Правда, пока я видел лишь серые бетонные плиты, и часть крыла. Выложил на откидной полочке стопкой книги, которые решил прочесть в полёте, хотя больше всего хотелось просто поспать. Но, увы, в жёстком кресле удобно не устроишься. А ведь некоторые трансатлантические перелеты занимали почти сутки — восемнадцать часов! Как пассажиры это переносили, даже представить страшно.
Наконец, взревели моторы, самолёт дернулся, плавно пробежал по взлетной полосе, набирая скорость. Несколько минут мучительного ожидания. Отрыв. И я отстегнул ремни и с удовольствием расслабился.
— А вы Стэнли? Кристофер Стэнли? — сиплый голос заставил меня повернуть голову.
Мой сосед, немолодой мужчина в сером костюме, сшитом, видно, у хорошего портного, но так давно, что продержаться на узких и сутулых плечах хозяина ему удалось лишь из-за высокого качества. Сильно отвисшие многослойные мешки под глазами. Печальный осуждающий взгляд. Будто я был виноват в чем-то. Например, в том, что мой сосед состарился раньше времени. Именно такое ощущение производила его внешность. Удлиненное лицо, потемневшая, сморщенная кожа, Складки на шее с выступившими синими жилами. Хотя густые русые волосы, бороду и усы седина почти не тронула.
— Да. Верно.
Отрицать я не стал, да и сосед понимал, что не ошибся.
— Почему вас не казнили? — огорошил он меня.
Я напрягся. Не хватало ещё провести десять часов кряду рядом с человеком, который тебя ненавидит. Врагу не пожелаешь.
— Потому что я был не виновен, — сухо бросил я. — И нашёл реального виновника.
— Вы не виноваты в гибели людей в лаборатории, а вот в том, что подрываете устои нашей страны — виноваты. Я лично не то, что не стал голосовать за вас. Я бы упрятал вас за решетку. Вы развращаете умы, сбиваете молодежь с толку. А ваша дутая популярность раздражает людей.
 
— Кого именно? Вас? И почему она раздражает? — кажется, я уже начал закипать.
Мои пальцы едва заметно подрагивали. Сжав кулаки, положил их на колени. Главное, в таких случаях не дать волю эмоциям. Не поддаться желанию, начать спорить и оправдываться. Если не получится отмолчаться, перевести все в иронию, насмешку.
— Сенатор Маккарти правильно говорит о таких, как вы. Ведете подрывную деятельность, хотите устроить государственный переворот, как в России. Ввергнуть нас в нищету и репрессии.
Он долго что-то вещал, выкрикивал пафосные лозунги, возвращался к началу и повторял то, что уже сказал не раз, будто заело старую пластинку, и игла тонарма прыгала с дорожки на дорожку. В конце концов, я перестал слушать, лишь до моего уха доносились отрывки фраз, которые звучали так параноидально, что не хотелось даже возражать.
Наконец, он выдохся и умолк. Тяжело закашлялся. Отвернувшись, достал большой клетчатый платок. Не разворачивая, приложил к губам. Скомкал и сунул в карман, но я успел заметить несколько свежих расплывшихся тёмных пятен. И жалость стеснила грудь, совсем расхотелось спорить и что-то доказывать.
— Я понял вас, мистер…?
— Бишоп, — отозвался он еще более сипло, едва слышно, пламенная речь лишила его последних сил. — Кеннет Бишоп. Я — глава компании «Бишоп и Со».
В таких случаях мне протягивали визитку, но Бишоп делать этого не стал.
— У нас свободная страна. Вы можете голосовать за Уолтера Стоукса. Уж он-то не является «шпионом Москвы».
— Стоукс — мразь, продажная сволочь, — Бишоп опять закашлялся.
— Ясно. Не ходите на выборы.
Бишоп тяжело задышал, в горле у него что-то хлюпнуло, булькнуло, будто он пытался сдержать слёзы. Дернулся кадык на обвисшей складками шее. Потом глухо и как-то совсем невпопад выпалил:
— Вы пытаетесь облегчить жизнь паразитам и бездельникам. Хотите, чтобы умные, талантливые, работящие содержали их. Перекладываете проблемы лодырей на плечи трудоголиков.
— Теперь я понимаю, о чем вы, мистер Бишоп. Я не собираюсь менять строй, конституцию. Я всего лишь предложил в своей программе обеспечить всем одинаковый старт. Смягчить противоречия между теми, кто по своему рождению имеет более широкий доступ к высшему образованию, а значит, и к хорошей работе и теми, у кого всего этого нет.
— Ничего вы не хотите! — в каком-то отчаянии воскликнул он, стукнув ладонями по подлокотникам. — Вот я, например. Мой отец был уборщиком. А мать… — он осекся на миг, поморгал, будто собираясь с силами. — Проституткой. Дешевой уличной шлюхой. Они не могли мне ничем помочь. Но я сам. Сам всего добился. И теперь стою десять миллионов. Понятно вам? Меня взяли в университет, как лучшего центрфилдера школьной команды. Я побеждал на олимпиадах по математике… А потом работал, как проклятый по восемнадцать часов в сутки, не доедал. Меня бросила жена…
— Да, наверно, вам обидно, что вам не помогли в самом начале.
— Если бы мне помогли, может быть, я не был бы сейчас так болен, — его голос сорвался. — Да, мистер Стэнли, я умираю. И вот лечу в Мексику на День мёртвых. Чтобы увидеть своими глазами, что ждет меня в скором времени. И примириться со своей участью.
— Мне очень жаль, — вырвалось у меня. — Может быть, ещё не все потеряно?
— Нет. Уже всё ясно, — он вздохнул, но в голосе совсем не ощущалось злости или прежней ярости, будто он выплеснул всю свою боль, досаду, сожаление и гнев остыл. И на меня тоже. — А вы… вы Стэнли… Наверно, вы всё-таки правы. Может быть, так и надо.
 
Он умолк, отвернулся. Лишь слышалось, как из лёгких рвётся сиплое дыхание. Что-то в бессвязных словах Бишопа зацепилось за подсознание, заставило задуматься. Не сразу понял, что конкретно. Первое, я решил, если пройду в Сенат, постараюсь разоблачить этого ублюдка Маккарти. Не дожидаясь, когда это сделает мой коллега тележурналист в 1954-м году. Нет сил терпеть этого прохвоста, который устроил «охоту на ведьм» — людей выгоняли с работы, бросали в тюрьму, подвергали лоботомии в самых худших традициях НКВД. Если мне удастся разбить маккартизм, это даст мне козырь против семейки Кеннеди, которая поддерживала репрессии. Братец Джона — Роберт так вообще работал в комиссии, которой руководил Маккарти.