Вернусь, когда ручьи побегут
Сияли, нестерпимо близко сияли Сашины янтарные глаза. Для него сияли. И, утопая в сиянии, он сказал: «У нас все получится, к нам все само притянется. Душа моя!»
Было три часа ночи, когда в баре появился Вадик, Сашин муж. Снег еще не растаял на воротнике его распахнутой дубленки.
– Ты знаешь, сколько времени? – спросил он Александру и обменялся вежливым рукопожатием с Муратом. Мурат подвинулся, уступая место на диване. – Я волноваться стал, пошел тебя искать, – сказал Вадим, продолжая стоять.
– Мы заговорились, – объяснила Саша.
– Позвонить могла.
– Откуда? – развела она руками. – Хочешь кофе?
Вадик поморщился.
– Сколько этой мерзкой коричневой жидкости ты влила в себя за сегодня? А сколько сигарет выкурила? У тебя круги под глазами. – Он взял дымящуюся сигарету из Сашиных рук и затушил ее в пепельнице. Напомнил: – Я завтра рано утром улетаю в командировку.
– Ва-адик, я ж совсем забыла! – всполошилась Александра, вставая. Вадим подал ей пальто, лежавшее рядом на диване, – гардероб был давно закрыт. Мурат тоже встал. Саша похлопала себя по карманам.
– А где мои перчатки? Я потеряла перчатки!
Стали искать ее перчатки.
Пока оба мужчины ползали, сталкиваясь лбами, под столом, шарили за диванами, она расстроенно причитала: «Такие были перчатки хорошие, совсем новые, чудные перчатки!» Бармен за стойкой откровенно зевал.
– Да вот же они! – воскликнул Вадик, извлекая замшевую пару из жениной сумки.
Наконец попрощались.
– Рад был повидаться, Вадим, – сказал Мурат и покашлял в кулак. – Спокойной ночи!
– До завтра, – кивнула Саша, натягивая перчатки.
Вадик взял жену под руку. Когда отошли на несколько шагов, сказал, приглушая голос:
– У тебя, Сашка, совесть есть?
– Не-а! – засмеялась она в ответ.
Мурат стоял один в пустом баре, смотрел им вслед, курил.
Саша так и не обернулась.
В последний рабочий день фестиваля на внеконкурсном показе прокрутили несколько острых, сильных публицистических фильмов. Авторы расправлялись с проклятым наследием «совка». Выливались скопившиеся за десятилетия слезы. Перепиливались цепи. Распахивались двери тюремных камер. Освобожденные приветствовали друг друга. Душители и гонители приговаривались к позорному столбу – чаще всего посмертно. Сладко таяло на губах слово «свобода». Примеривались, привыкали к новому – плюрализм. Оказалось, что нет одной объединяющей истины, их много, и надо выбирать свою, и никто не гарантирует, что это действительно истина, а вся ответственность за выбор лежит исключительно на твоих собственных, а не коллективных плечах. Споры полыхали, как походные кострища в военном лагере. И можно было говорить что думаешь, писать, ваять, снимать – что хочешь. Талантливые, образованные, амбициозные, опьяненные ветрами перемен, они верили в себя и в будущее, накрепко связанное с кинематографом, и никто из них не предполагал, что следующее зрелое десятилетие своей жизни большинство проведет в забвении и, потеряв надежду на самореализацию в профессии, займется коммерцией, начнет челночить за китайскими шмотками, сбежит за кордон в поисках лучшей доли или тихо погаснет от разлива скопившейся желчи.
Закончился внеконкурсный просмотр, раздались аплодисменты, в зале вспыхнул свет, взбудораженная толпа вывалилась в фойе, чтобы немедленно обсудить работы коллег. Лирическая десятиминутная зарисовка Мурата – о том, как пекут хлеб в тамдырах, осталась незамеченной.
– Что ж это, заговор молчания? – спросил Мурат.
Его не поняли.
– Никто ни слова о моем фильме. – Лицо его стало обиженным, как у ребенка, которого не похвалили, не заметили его усилий, а он так старался.
Антонина хмыкнула. Никита легонько похлопал Мурата по плечу:
– Добрый фильм, поэтичный. О вечных ценностях.
– Да, именно о вечных, – подтвердил Мурат. – Ты правильно почувствовал.
Саша незаметно отделилась от компании и направилась к вестибюлю.
– Ты куда? – догнал ее Мурат.
– По делу, – сказала она, вошла в лифт и нажала кнопку пятого этажа. Мурат успел втиснуться между закрывающимися дверями.
– К этому мужику?
– Не к мужику, а к режиссеру.
– Когда вернешься?
– Вернусь, когда ручьи побегут, – засмеялась Саша.
Мурат остался серьезен.
– Я тебя провожу.
– Не надо меня провожать, я не маленькая, – начала она сердиться. Мурат мешал ей сосредоточиться перед предстоящей встречей. – Иди к нашим!
Но он последовал за ней.
Дверь в 512-й номер была открыта. Оттуда вытекали струи табачного дыма, слышался смех, громкие голоса, звон стаканов.
– Оставь меня, – попросила Александра на пороге.
– Не пущу тебя одну в этот вертеп.
Они вошли вместе. Никто не обратил на них внимания. В довольно большой комнате – люкс – было негде упасть яблоку. Сидели на полу. Стояли группками со стаканами в руке. Лавировали, чтобы протиснуться к столу, щедро заставленному бутылками. Было довольно много известных лиц.
– Александра! – помахал через головы гостей режиссер, хозяин тусовки. – Иди сюда!
Кажется, он единственный из всей компании выглядел трезвым. Саша кое-как пристроилась на уголке дивана рядом с ним.
– Прочитал я твой сценарий, – сказал режиссер, сверля ее умными въедливыми глазами. Александра поджалась. Он выдержал паузу, плеснул коньяку в стакан, протянул Саше. – Молодец! Будем работать.
Александра облегченно вздохнула, тряхнула головой, посмотрела ему в лицо: грубоват, резок, прям, умен – должны сработаться.
Они чокнулись. Не обращая внимания на гвалт вокруг, он сразу приступил к делу: некоторые эпизоды надо будет развить и прописать четче, кое-какие добавить… Саша внимательно слушала, склонив к нему голову и покусывая кончик светлой пряди… Фильм должен быть полнометражный, в сценарии с трудом проглядываются четыре части, а надо бы пять…
– У нас нет пяти частей, – раздался из-за Сашиной спины голос Мурата.
Александра обернулась и ошарашенно уставилась на Мурата.
– Это кто такой? – без церемоний спросил режиссер, бегло взглянув на азиата с сумрачным лицом. – Твой соавтор, что ли?
Саша быстро помотала головой:
– Нет, однокурсник.
– Так какого черта он лезет, кто его вообще сюда звал?
– У нас нет пяти частей, – упрямо повторил Мурат и положил руку на Сашино плечо. Александра оцепенела, будто не веря в правдоподобность происходящего.
– Я не понял, – сказал режиссер, переводя неприязненный взгляд с Мурата на Сашу и что-то, видно, смекая, – что за детский сад, ты работаешь или в пиписьки играешь? Твой сценарий?
– Пойдем отсюда! – Мурат потянул Сашу за руку.
– Я никуда не пойду! Оставь меня в покое! – вскричала она, пыталась вырваться, но Мурат держал ее цепко.
– Саша, тебе здесь нечего делать! Неужели ты не видишь!
Режиссер шарахнул стаканом об стол:
– Вон отсюда! Оба! – вскочил, пихнул Мурата в грудь.
Народ вокруг попритих, с любопытством принюхиваясь к запаху назревающего скандала. Александра глотнула воздух.
– Это мой сценарий! – сказала она, понимая, что все безнадежно провалено, но все же пытаясь переломить ситуацию: – И… мы будем работать!
– Не будем мы работать. Я полагал, что имею дело с автором, а ты… – Режиссер посмотрел на нее со снисходительным презрением, как сильный на несдюжившего слабака. – Одно слово – баба! И нечего тебе соваться в мужское дело! Только время терять! Забирай этого своего, – (небрежный кивок в сторону Мурата), – и уходи! – Он повернулся спиной: публично униженная, сгорающая от стыда Камилова больше не интересовала его.
В распахнутом пальто, без шапки, она выскочила из гостиницы на набережную. Мурат тяжело дышал в спину, не отставая. Розоватое сияние большого города освещало ночное небо. Александра сбежала со ступенек, остановилась, резко развернулась и с размаху ударила Мурата по щеке.
– Как ты посмел?!
Он отшатнулся – рука у Александры была тяжелая, – опустил лицо в ладони. Заговорил глухим, задушенным голосом: