Вернусь, когда ручьи побегут

Я люблю его.
Неправда! Это – наваждение. Чума. Ты забыла себя. Очнись! Опомнись! Соберись. Не выпадай из жизни. Под лежачий камень вода течет только у твоего друга Мурата, и то больше на словах. Посмотри, как умеет подсуетиться, быть в нужное время в нужном месте, тему держит, у него-то, в отличие от тебя, все отслежено, и земля не уходит из-под ног. Тащи себя за волосы, чтобы не увязнуть! Жуй стекло. Пока не наступит просветление. Ну, Камилова? Скажи: «Могу!»
К концу внутреннего диалога Александра была до отказа накачана злой, жаждущей действия силой сопротивления, так что когда Мурат отыскал ее в баре спустя пару часов, то был неприятно изумлен происшедшей переменой: свободная, по-светски подобранная, недосягаемая, она сидела в окружении незнакомой ему компании (когда успела?) и с видимым интересом, склонив голову набок, беседовала с полноватым темноглазым мужчиной лет сорока. Опытный Мурат тотчас распознал светящийся зеленый луч, который она выпускала из себя в минуты особого душевного подъема, облучая им собеседника. Мужик, сосед ее, не понравился сразу, эдакий откормленный барин с уверенными спокойными манерами. Левой рукой он облокачивался на спинку дивана, и со стороны казалось, что он обнимает Александру. На столе стояла бутылка коньяка и бутерброды с черной икрой. Заметив Мурата, Саша помахала пальцами – вроде приветливо, но небрежно, как необязательному знакомому, и Мурат тоскливо подумал, что сейчас она опять будет зачем-то его мучить. Он подошел к компании и замер, выжидая, когда представят и предложат сесть. Не представили. Сесть не предложили.
– Идем к ребятам, – сказал он, протягивая руку к Сашиному локтю.
– К каким ребятам? – не шелохнулась она.
– К нашим, – он кивнул в сторону стола в глубине и добавил: – Тебя все ждут.
Александра чуть усмехнулась: ждут ее, как же!
– Я подойду позже, – сказала она, бархатным голосом выстилая ему дорогу, и повернула голову к своему соседу, чтобы продолжить прерванную беседу.
Уже уходя, Мурат услышал голос толстого мужика: неси завтра свой сценарий, говорил он Саше, я в 512-м остановился.
Вот как, они уже на «ты»!
– Это кто? – спросил он у Саши позже, когда сидели за столом со «своими». Она назвала имя довольно известного режиссера-документалиста.
– Не слышал, – слукавил Мурат. Мужик не нравился ему все больше. – Завтра в три – мой просмотр, – сообщил Мурат.
Александра отметила про себя это – «мой просмотр» и подняла высоко бровь.
– Ну, то есть не только мой, там и другие авторы будут, – запоздало поправился он. И уже совсем обессилев, сказал тихо: – Я соскучился! Я здесь только ради тебя.
Ресницы ее дрогнули: подул теплый степной ветер, поменяв направление с северного на южное. Крылья мельницы замерли и начали раскручиваться в обратную сторону, быстро набирая обороты.
Сидя плечом к плечу в опустевшем к середине ночи баре, они говорили и опять не могли наговориться. Александра, сияя глазами, развивала идею совместного творчества: бродить по огромной стране и снимать документальные истории случайных людей, которые любят, ты понимаешь? О да, он понимал и загорался в ответ: прекрасная, высокая идея! Ради этого стоит жить!
Идея, смутный ее образ, зародилась еще во время их совместной поездки по Азии. Мурат как оператор и режиссер снимал этнографический фильм про свою родину. Они колесили со съемочной группой по степям, пустыням и горам, по далеким аулам, где в укладе жизни ничего не изменилось за последнюю тысячу лет – так же пасли стада овец, отпускали оголодавших верблюдов вольно бродить по пескам в поисках пропитания, пекли хлеб в тамдырах, ткали ковры вручную, сидя на корточках, и строго блюли своих женщин. От древней дикой красоты перехватывало дыхание.
На одном из степных пастбищ они и встретили кочевую пару пастухов: ему – восемьдесят два, ей – семьдесят семь. Пока она, хозяйка, статная, худая, горделивая, готовила в юрте зеленый чай для гостей, он сидел на подушке, как мандарин, скрестив по-восточному ноги, пошевеливая босыми пальцами, косил на нее смешливый взгляд, а она быстро зыркала в ответ молодыми глазами. И Александра остро наточенным в тот момент женским чутьем уловила невидимую трепетную нить, протянутую между ними. Не постылые друг другу супруги, привычно тянущие изо дня в день лямку тяжелого быта в раскаленных степях, а молодожены, не могущие стереть с лиц счастья долгожданной близости. Завораживало. Как завораживает чужое сильное чувство. Александра спросила, как они познакомились. «Мандарин» перевел вопрос жене, совсем русского не знавшей, и под смуглой гладкой кожей ее проступил румянец. Получив, видимо, негласное добро, он поведал их историю.
 
Они с Айной были знакомы еще детьми, играли рядом и вот так, играя, однажды выросли и полюбили друг друга. Они принадлежали разным племенам, браки же допускались только между соплеменниками. (В этом месте Александра незаметно толкнула Мурата в бок: снимать надо! Он понимающе кивнул, оператор уловил и нехотя встал, отрываясь от пиалы с чаем.) Старик неспешно продолжал. Нарушить табу без воли родителей они не могли, родственники же от греха подальше быстро подыскали каждому пару, свадьбы случились почти одновременно. Бедную Айну увезли в горы, в семью мужа. Долгие годы они не виделись, если не считать тех редких случаев, когда Айна приезжала в аул навестить родных, и он издалека провожал взглядом ее фигуру, закутанную в покрывало. Но Аллах милостив. Хоть и не дал он им счастья в семейной жизни, зато дал обоим много детей, и дети выросли здоровые, никто не умер. Встретились снова, когда Айне было уже сорок два, а ему сорок семь, оба овдовевшие. И снова он просил у родных разрешения на брак, калым предложил неплохой, готовый оставить себе лишь молельный коврик, и снова им было отказано. И тогда он ее украл, увез ночью на текинском скакуне…
Айна, продолжая подливать из самовара чай, к рассказу чутко прислушивалась, время от времени вставляя короткие гортанные реплики, и незнание русского не помешало ей в нужный момент потыкать в сторону мужа длинным пальцем: это он, мол, ее выкрал по своей воле, а она здесь и ни при чем вовсе, – на что «мандарин», продолжая благодушно кивать бритой головой в тюбетейке, заметил, что «невеста не возражала». И вот с тех пор они вместе кочуют по степям-пустыням.
«Сняли?» – спросила позже взволнованная Александра, выходя из юрты. Выяснилось, что снять вроде как и сняли, хотя света было маловато, а вот звук… Звукооператор развел руками и, цокнув языком, сказал: йок, не записалось почему-то. Александра посмотрела на него исподлобья и неожиданно громко выругалась матом. Мурат покраснел и сказал, что ничего, приедут потом доснять. «Никакого потом не бывает, – отрезала Саша, расстроенная до слез. – Как ты мог?!» – и не разговаривала с Муратом до вечера.
История про престарелых Лейли и Меджнуна 1 запала в душу. И пустила там корни. Оформилась постепенно в идею: снять вместе цикл документальных фильмов о любви. В разных национальных культурах, географических широтах, этнических группах и общественных слоях. Чтобы обычаи, верования, ценности, философия жизни вплетались бы в частную историю, делая ее единственно-неповторимой и в то же время всеобщей – потому что про любовь! Посвятить этому всю жизнь. Как служению. Влиться в общечеловеческую семью любящих. Создать творческий союз мужчины и женщины и воплотиться в совместном деянии. Вот он, божественный шанс! Вот она, искомая полнота бытия! Если и возможно общее с Муратом достойное будущее, то только такое – одухотворенное созидательной идеей! А другого и быть не может!
Впрочем, эту последнюю мысль она при разговоре с Муратом опустила (был в ней, в последней этой мысли, легкий душок обреченности). Следующий ход был за Муратом – следовало идею подхватить и взять на себя практическую заботу по ее воплощению. Мурат завороженно слушал, кивал, разделяя, и знакомая вдохновенная сила жадно заполняла его, как полый сосуд, – плечи сами собой распрямились, грудь расправилась – чтобы вместилось больше. А когда Александра, продолжая рассуждать про два начала, сказала: что в ее понимании, женщина – это поток, а мужчина – русло, а вместе – река, то мед разлился по жилам восточного человека, смешиваясь с кровью, а во рту появился вкус халвы.