Кривой домишко
Я испытал неясное чувство жалости.
— Бедняги!
— Да… Бедняги. Надеюсь, у нее хватит ума позаботиться о себе? Я имею в виду приличного адвоката… И все такое прочее.
Странно, как сочеталось у них всех, с одной стороны, острая неприязнь к Бренде и, с другой — благородная забота о ее защите в суде.
Эдит де Хэвилэнд продолжала:
— Интересно, как долго все это протянется?
Я ответил, что дело будет сначала рассмотрено в полиции, потом передано в суд. Три-четыре месяца, вероятно. А после вынесения приговора еще можно будет подать апелляцию.
— Вы думаете, их осудят?
— Трудно сказать. Неизвестно, какими доказательствами располагает полиция. Эти письма…
— Любовные письма?.. Значит, они все-таки были любовниками?
— Да, они любили друг друга.
Лицо тети Эдит помрачнело:
— Не нравится мне все это, Чарлз. Я не люблю Бренду. Я всегда очень не любила ее и отзывалась о ней крайне резко. Но сейчас… Я хочу, чтобы Бренда воспользовалась каждым шансом — каждым возможным шансом. Аристид тоже хотел бы этого. Я чувствую себя обязанной обеспечить Бренде хорошую защиту.
— А как же Лоуренс?
— О, Лоуренс! — Старая леди раздраженно пожала плечами. — Мужчины должны сами заботиться о себе. Но Аристид никогда не простил бы нас, если… — Она оставила фразу незаконченной, помолчала и сказала: — Время ленча. Пойдемте в дом.
— Я должен ехать в Лондон.
— Вы на своей машине?
— Да.
— Хм. Может быть, вы меня подвезете? Полагаю, теперь нам уже можно выехать в город?
— Конечно, подвезу. Но кажется, Магда с Софией тоже собирались в Лондон после ленча. Может, вам будет удобней поехать с нами? У меня двухместный автомобиль.
— Я не хочу ехать с ними. Возьмите меня с собой и не распространяйтесь, пожалуйста, на эту тему.
Я удивился, но выполнил ее просьбу. По дороге в город мы не разговаривали. Я спросил старую леди, где ее высадить.
— На Харли-стрит.
В моем уме забрезжила некая смутная догадка, но мне не хотелось ни о чем спрашивать.
— Впрочем, нет, еще слишком рано, — сказала тетя Эдит. — Высадите меня у «Дебенкама». Я перекушу там и потом пройдусь пешком до Харли-стрит [9].
— Надеюсь… — начал было я, и остановился.
— Именно поэтому я и не хотела ехать с Магдой. Она всегда драматизирует ситуацию. Поднимает страшный шум по любому поводу.
— Мне очень жаль, — сказал я.
— Это лишнее. Я прожила хорошую жизнь. Очень хорошую. — Неожиданно старая леди усмехнулась: — И она еще не кончилась.
Глава 23
Я не видел отца уже несколько дней. Застав его за делами, не имеющими отношения к Леонидисам, я отправился на поиски Тавернера.
Инспектор выразил желание выйти со мной пропустить по стаканчику. Я поздравил его с успешным завершением дела; поздравления он принял, но вид у него при этом был далеко не победоносный.
— Что ж, все кончено, — сказал Тавернер. — Дело закрыто. И никто не посмеет отрицать этого.
— Как вы думаете, обвинительный приговор будет вынесен?
— Трудно сказать. Прямых улик нет… Как часто бывает в делах об убийствах. Многое зависит от того, какое впечатление обвиняемые произведут на присяжных.
— А насколько серьезно содержание писем?
— На первый взгляд просто убийственно. Сплошные разговоры о сладкой совместной жизни, которая ждет любовников после смерти старого мужа Бренды. Фразы типа «Теперь осталось недолго ждать». Не забывай, защита будет трактовать все это иначе: мол, муж был уже так стар, что молодые люди с полным основанием могли ожидать его естественной смерти. Впрямую об отравлении в письмах не говорится, но есть некоторые пассажи, которые можно понять вполне однозначно. Все зависит от того, кто будет судить. Если старый Карберри — то он живо разберется с любовниками: страшно добродетелен. Защищать обвиняемых будет, вероятно, Иглз или Хэмфри Керр. Хэмфри великолепно ведет подобные дела, но для успеха ему обязательно подавай блестящего героя войны или что-нибудь вроде этого. А человек, уклонившийся от воинской службы, несколько смажет ему картину. Но главное для обвиняемых — понравиться присяжным. С присяжными никогда не угадаешь. Знаешь, Чарлз, эти двое определенно возбуждают симпатию и жалость. Бренда — миловидная молодая женщина, бывшая замужем за глубоким стариком; Лоуренс — невротик, освобожденный от службы в армии. Но само преступление настолько традиционно, настолько соответствует некоей избитой схеме, что просто нельзя поверить в невиновность подозреваемых. Конечно, суд может решить, что старика отравил Лоуренс без ведома Бренды или она без ведома любовника — но может и обвинить их в сговоре.
— А что вы сами думаете по этому поводу? — спросил я.
Лицо Тавернера осталось совершенно бесстрастным.
— А я ничего не думаю. Я собрал факты и отправил дело в прокуратуру, где уже и были сделаны все выводы. Я исполнил свои обязанности, а остальное меня не касается. Вот и все, Чарлз.
Да, нет, не все. Тавернер определенно был чем-то недоволен.
И только три дня спустя я завел разговор на эту тему с отцом. Сам он о деле Леонидисов не упоминал. В наших отношениях возникла некоторая напряженность — и мне казалось, я догадываюсь о ее причинах. Но мне было необходимо разрушить возникшую между нами преграду.
— Нужно назвать вещи своими именами, — сказал я. — Тавернер не верит, что старика убили эти двое, — и ты тоже не веришь в это.
Отец покачал головой и повторил слова Тавернера:
— Мы свое дело сделали. Остальное решит суд. Нечего решать за него.
— Но вы-то с Тавернером не считаете их виновными?
— Это решать присяжным.
— Бога ради, не надо официоза! Я спрашиваю, что лично ты думаешь по этому поводу?
— Мое личное суждение не отличается от твоего, Чарлз.
— Но ведь у тебя больше опыта.
— Буду откровенен: я просто… не знаю!
— Они могут быть виновными?
— О да!
— Но ты в их виновности не уверен?
Отец пожал плечами:
— Как можно быть абсолютно уверенным?
— Не уклоняйся от ответа, па. В прежних твоих делах ты был уверен? Не сомневался?
— В общем, да. Не всегда, правда.
— Я молю небо, чтобы ты в этом деле не сомневался.
— Я тоже.
Мы помолчали. Мне вспомнились две призрачные фигуры, выплывающие из сумерек парка. Одинокие испуганные люди. Они были испуганы с самого начала. Разве это не является признаком нечистой совести? Но тут же я ответил сам себе: «Совсем не обязательно». Оба они, и Бренда, и Лоуренс, боялись самой жизни — у них не было уверенности в себе; а тут еще они оказались участниками традиционной истории незаконной любви, разрешившейся убийством старого мужа.
— Ну-ну, Чарлз, — заговорил отец мягким грустным голосом. — Нужно смириться с ситуацией. Неужели ты до сих пор допускаешь возможность, что в действительности преступником является кто-то из Леонидисов?
— Я ни в чем не уверен, — ответил я. — Все как-то запутано и неясно. Но у меня ощущение… в целом… что все они тоже допускают такую возможность.
Отец кивнул.
— Все, кроме Роджера, — добавил я. — Роджер безоговорочно верит в виновность Бренды и страстно желает увидеть ее повешенной. С Роджером легко общаться: он очень прост, прям и не держит никаких задних мыслей. Но остальные Леонидисы явно чувствуют себя виноватыми… Все они беспокоятся, чтобы обеспечить Бренде возможно лучшую защиту на суде… Дать ей возможность воспользоваться любым шансом… Почему?
— Потому что в глубине души они по-настоящему не верят в виновность Бренды? Что ж, звучит логично. — Отец помолчал и спокойно спросил: — А кто же все-таки мог это сделать? Ты разговаривал с каждым из них. Кто, по-твоему, наиболее вероятный подозреваемый?
— Не знаю, — сказал я. — И это приводит меня в бешенство. Никто из них не отвечает твоему описанию убийцы, и все же я чувствую — именно чувствую, — что кто-то из Леонидисов является убийцей.