Кривой домишко

Мы медленно направились к дому, и вдруг в какое-то мгновение я вспомнил еще кое-что, сказанное Софией в тот вечер.
«Думаю, в принципе я способна на убийства, — сказала тогда София. — Но конечно, для убийства у меня должны быть действительно стоящие причины».
  
Глава 22
 
Из-за живой изгороди навстречу нам вышли Роджер и Клеменси. Просторный твидовый костюм шел Роджеру куда больше строгих туалетов делового мужчины.
— Привет! — сказал великан. — Ну наконец-то! Я уже начал думать, что они никогда не арестуют эту мерзавку. Чего они выжидали, непонятно. Ну что ж, теперь она и ее жалкий воздыхатель очутились за решеткой — и, надеюсь, их ждет виселица.
Клеменси нахмурилась.
— Не будь таким жестоким, Роджер.
— Жестоким? Чепуха! Совершено хладнокровное убийство доверчивого беспомощного старика — а когда я выражаю законную радость по поводу поимки преступников, меня называют жестоким. Говорю тебе, я с удовольствием задушил бы эту женщину собственными руками. Она ведь была с вами, когда инспектор Тавернер пришел по ее душу? Ну и как она вела себя?
— Это было ужасно, — тихо ответила София. — Бренда чуть с ума не сошла от страха.
— Так ей и надо.
— Не будь таким мстительным, Роджер, — сказала Клеменси.
— У тебя совершенно нет воображения, — полушутя ответил ей муж. — Представь себе, что отравили меня…
Я заметил, как дрогнули веки Клеменси и руки судорожно сжались в кулаки.
— Не смей говорить такие вещи даже в шутку, — отчеканила она.
— Успокойся, дорогая. Скоро мы будем далеко от всего этого.
Мы направились к дому. Роджер и София шли впереди, мы с Клеменси чуть отстали.
— Полагаю, теперь… нам позволят уехать? — спросила она.
— Вам так не терпится уехать?
— У меня больше нет никаких сил.
Я удивленно взглянул на нее. Она горько улыбнулась мне и слегка кивнула:
— Разве вы не понимаете, Чарлз, что все это время я боролась? Отчаянно боролась за свое счастье. И за счастье Роджера. Я так боялась, что родственники убедят его остаться в Англии и нам придется вечно жить среди них, задыхаясь в плену тесных и прочных семейных уз. Я боялась, что София предложит Роджеру часть дохода и он согласится, так как это означало бы комфорт и покой для меня. Беда с Роджером заключается в том, что он никого не слушает. У него в голове постоянно возникают новые идеи — и всегда абсолютно несостоятельные. Роджер ничего не понимает в жизни. И при этом по природе своей он достаточно Леонидис, чтобы считать: счастье женщины заключается в богатстве и комфорте. Но я буду бороться за свое счастье — буду! Я увезу мужа отсюда и научу его вести ту жизнь, для которой он создан и в которой он никогда не почувствует себя неудачником. Я хочу, чтобы Роджер принадлежал мне безраздельно… вдали от всей его родни…
Клеменси говорила торопливо, приглушенным голосом, в котором звучали горечь и отчаяние, поразившее меня. До сих пор я не догадывался, что она находится практически на грани нервного срыва. И не догадывался, насколько страстным и собственническим было ее чувство к мужу.
Я вспомнил слова Эдит де Хэвилэнд, произнесенные со странной интонацией: «Это чувство граничит с идолопоклонством». Не Клеменси ли она имела в виду?
Больше всех на свете Роджер любил своего отца, — подумал я. — Даже больше своей жены, хоть он и предан ей всей душой.
Я впервые понял, насколько сильно желала Клеменси владеть Роджером безраздельно. Он был ее ребенком, кроме того, что был ее мужем и возлюбленным.
К дому подъехала машина.
— Привет! — сказал я. — А вот и Джозефина!
Из машины вышли Джозефина и Магда. У девочки была забинтована голова, но в остальном она выглядела прекрасно.
— Как там мои золотые рыбки? — сразу же спросила она и двинулась навстречу нам и пруду.
— Дорогая моя! — вскричала Магда.
— Не суетись, мама, — сказала Джозефина. — Со мной все в порядке. И я терпеть не могу излишней опеки.
Магда заколебалась. Я знал, что в действительности Джозефина была готова к выписке уже несколько дней назад и ее держали в госпитале только по просьбе инспектора Тавернера, который не мог гарантировать безопасность девочки до тех пор, пока подозреваемые не окажутся за решеткой.
 
— Смею предположить, свежий воздух пойдет Джозефине только на пользу, — сказал я Магде. — Я присмотрю за ней.
Я догнал Джозефину по дороге к пруду.
— Тут много чего произошло, пока ты лежала в госпитале, — сообщил я. Джозефина не ответила. Близоруко щурясь, она смотрела в пруд.
— Я не вижу Фердинанда, — сказала девочка.
— Фердинанд, это который?
— С четырьмя хвостами.
— Забавная порода. Мне нравится вон та, ярко-золотистая.
— Самая заурядная рыбешка.
— Я вон от той белой, изъеденной молью, не в восторге.
Джозефина одарила меня презрительным взглядом:
— Это шебункин. Такая рыбка стоит дорого… Гораздо больше простой золотой.
— Тебе не интересно узнать, что тут происходило в твое отсутствие, Джозефина?
— А я и так все знаю.
— Ты знаешь, что обнаружилось второе завещание, по которому все деньги достались Софии?
Джозефина скучающе кивнула.
— Мама мне сказала. Вообще-то я и без нее это знала.
— То есть ты слышала какие-то разговоры в госпитале?
— Нет. Я просто знала, что дедушка оставил все деньги Софии. Я собственными ушами слышала, как он ей говорил это.
— Ты опять подслушивала?
— Ага. Я люблю подслушивать.
— Подслушивать некрасиво. И запомни, тот, кто подслушивает, ничего хорошего о себе никогда не услышит.
Джозефина как-то странно взглянула на меня:
— А я слышала, что дедушка сказал Софии обо мне, если вы об этом. — И добавила: — Нэнни приходит в страшную ярость, когда застает меня за подслушиванием. Она говорит, что подобные занятия не к лицу юным леди.
— И она абсолютно права.
— Фи, — Джозефина презрительно сморщила нос. — В наше время юные леди давно перевелись.
Я переменил тему разговора.
— Ты немножко опоздала к интересному событию, — сказал я. Главный инспектор Тавернер арестовал Бренду и Лоуренса.
Я ожидал, что Джозефину как юного сыщика страшно заинтересует это сообщение, но она только повторила тем же скучающим тоном:
— Ага. Я знаю.
— Ты не можешь этого знать. Это произошло только что.
— Нам навстречу ехала машина, в которой сидели инспектор Тавернер, сыщик в замшевых ботинках и Бренда с Лоуренсом, — и я сразу поняла, что их арестовали. Надеюсь, инспектор Тавернер предъявил им ордер на арест. Это обязательно, сами знаете.
Я заверил девочку, что Тавернер действовал в строгом соответствии с законом.
— Я должен был рассказать им о письмах, — сказал я извиняющимся тоном. — Я нашел их за цистерной на чердаке. Конечно, я должен был оставить за тобой право сообщить о письмах полиции, но тебя вывели из строя. 
Джозефина осторожно потрогала голову.
— Меня могли ведь и убить, — самодовольно сказала она. — Я же говорила — настало время для второго убийства. Прятать письма за баком, конечно, глупо. Я сразу обо всем догадалась, когда увидела Лоуренса выходящим оттуда. Понятное дело, он там что-то прятал — чем еще можно заниматься на чердаке?
— Но я думал… — начал я и смолк, заслышав повелительный голос Эдит де Хэвилэнд:
— Джозефина! Джозефина! Сейчас же иди сюда!
Джозефина вздохнула.
— Начинается. Я пойду, пожалуй. С тетей Эдит опасно спорить. 
И она побежала через лужайку. Я неторопливо последовал за ней.
Обменявшись несколькими словами с тетей Эдит, Джозефина прошла в дом, а я присоединился к сидящей на террасе в плетеном кресле старой леди. Сегодня утром она выглядела полностью на свой возраст, и меня потрясло выражение усталости и страдания на ее старом больном лице. Заметив мой встревоженный взгляд, мисс де Хэвилэнд попыталась улыбнуться.
— Ребенок как будто полностью поправился, — сказала она. — За ней нужно получше присматривать. Впрочем… полагаю, теперь в этом не будет необходимости? — Тетя Эдит вздохнула. — Я рада, что все кончилось. Но какой позор! Если уж вас арестовывают по обвинению в убийстве, нужно, по крайней мере, сохранять чувство собственного достоинства. Терпеть не могу таких людей, как Бренда, которые впадают в истерику и визжат от страха. Никакой силы воли. А Лоуренс Браун был похож на затравленного кролика.