Кривой домишко

Вдруг Лоуренс прервал повествование и предложил Юстасу и Джозефине поставить себя на место сначала одного, потом другого героя исторической драмы. От Джозефины, у которой в голове был явный сквозняк, учитель не услышал ничего внятного, но Юстас отвечал умно и рассудительно, демонстрируя острое историческое чутье, несомненно унаследованное им от отца. И в голосе мальчика не слышалось обычной мрачности.
Потом раздался скрип отодвигаемых стульев. Я рванул к лестнице, прыгнул на несколько ступенек вверх, а когда дверь классной комнаты распахнулась, было видно — я спускаюсь по лестнице.
Из классной комнаты вышли Джозефина и Юстас.
— Привет, — сказал я.
Юстас удивленно взглянул на меня и вежливо спросил:
— Вам что-нибудь здесь нужно?
Джозефина, не проявив никакого интереса к моему появлению, проскользнула мимо.
— Я просто хотел взглянуть на классную комнату, — довольно неубедительно ответил я.
— Вы же уже на днях видели ее. Обычная комната. Раньше здесь была детская, и тут до сих пор полно игрушек.
Он придержал дверь, пропуская меня. Лоуренс Браун стоял у стола. Подняв на меня глаза, он вспыхнул, пробормотал что-то невразумительное в ответ на мое приветствие и торопливо вышел.
— Вы его напугали, — заметил Юстас. — Его очень легко напугать.
— Он тебе нравится, Юстас?
— О! С ним все в порядке. Хотя, конечно, он страшный осел.
— Но хороший преподаватель? 
— Да, с ним довольно интересно. Он страшно образованный и умеет посмотреть на вещи с самой неожиданной стороны. Я, например, никогда не знал, что Генрих Восьмой писал стихи — Анне Болейн, само собой разумеется, — и премилые стихи, между прочим. 
Некоторое время мы с мальчиком оживленно обсуждали «Сказание о Древнем Мореходе» [8], произведения Чосера, политическую подоплеку крестовых походов, средневековое понимание смысла жизни, а также удивительный, с точки зрения Юстаса, факт отмены Кромвелем рождественских праздников. За вечной раздражительностью и дурными манерами юного Леонидиса скрывался, как я понял, любознательный и живой ум.
Для меня стала очевидной и причина ожесточенности мальчика: болезнь явилась для него не только тяжелым физическим испытанием, но и крушением всех надежд, трагедией, разыгравшейся в тот момент, когда он всем существом радовался жизни.
— На следующий семестр я бы уже перешел в одиннадцатый класс. Довольно фигово постоянно торчать дома и делать уроки с такой малявкой, как Джозефина. Ей же всего двенадцать.
— Да, но вы же занимаетесь по разным программам, правда?
— Конечно, она еще не проходит высшую математику и латынь. Но кому охота делить учителя с девчонкой?
Я попытался успокоить его уязвленное мужское самолюбие, заметив, что Джозефина — не по годам развитой ребенок.
— Вы полагаете? А я считаю ее ужасно глупой. Она свихнулась на этой детективной белиберде — бродит по дому, сует всюду свой нос, чиркает что-то в черном блокнотике и притворяется, будто очень много знает. Просто маленькая глупая девчонка, — презрительно сказал Юстас. — И кроме того, — добавил он, — девчонки не могут быть настоящими сыщиками. Я ей уже говорил это. Думаю, мама совершенно права, и чем скорей Джо отправят в Швейцарию, тем лучше.
— Ты не будешь скучать по ней?
— Скучать по этой малявке? — высокомерно удивился Юстас. — Конечно, нет. Бог мой, наш дом — это просто что-то невообразимое! Мать постоянно носится, мотается туда-сюда по Лондону, заставляет посредственных сценаристов переписывать для нее посредственные сценарии, и постоянно поднимает страшный шум по ничтожнейшим поводам. А отец сидит, запершись в кабинете со своими книгами, и зачастую даже не слышит, как к нему обращаются. Почему мне достались такие странные родители? Дядя Роджер всегда такой сердечный, такой сердечный, что иногда просто с души воротит. С тетей Клеменси все в порядке: она, по крайней мере, никому не докучает своим присутствием, но иногда производит впечатление не вполне нормальной. Тетя Эдит — тоже ничего, но она слишком стара. С приездом Софии в доме стало немного повеселей, хотя сестрица временами бывает чересчур резка. Но согласитесь все-таки, странная семейка? Когда бабушка по возрасту годится тебе в старшие сестры, чувствуешь себя по-идиотски.
 
Отчасти я мог понять мальчика, потому что смутно помнил и собственную сверхчувствительность в этом возрасте, свой ужас и стыд при мысли о том, что я или мои родственники можем показаться смешными окружающим людям.
— А дедушка? — спросил я. — Ты любил его?
Странное выражение скользнуло по лицу Юстаса.
— Дедушка, — сказал он, — был абсолютно антисоциальным элементом!
— В каком смысле?
— Он думал только о своей выгоде. Лоуренс утверждает, это в корне неправильная позиция. И дедушка был очень большим индивидуалистом. Такие черты должны отмирать со временем, как вы считаете?
— Что ж, — довольно резко сказал я, — он, собственно, и умер.
— Не такая уж это трагедия, — заметил Юстас. — Не хочу показаться жестоким, но, по-моему, в этом возрасте уже нельзя по-настоящему радоваться жизни.
— И твой дед уже не радовался?
— Естественно, нет. И в любом случае он умер вовремя. Он…
Юстас смолк, увидев входящего в классную комнату Лоуренса.
Мистер Браун принялся рыться в книгах на столе, но мне показалось, что он краешком глаза наблюдает за мной.
Наконец молодой человек взглянул на наручные часы и сказал:
— Пожалуйста, будь здесь ровно в одиннадцать, Юстас. Мы очень много пропустили за последние несколько дней.
— О кей, сэр.
Юстас неторопливо направился к двери и вышел, что-то насвистывая. Лоуренс Браун метнул еще один настороженный взгляд в мою сторону и нервно облизал губы. Я был уверен — он вернулся в классную комнату с единственной целью поговорить со мной.
Наконец после нескольких бессмысленных манипуляций, которые должны были изображать поиски нужной ему книги, Лоуренс заговорил:
— Э-э… И насколько же они продвинулись в следствии?
— Они?
— Полицейские.
Его ноздри задрожали. Мышь в ловушке, подумалось мне. Настоящая мышь в ловушке.
— Они не поверяют мне свои секреты, — ответил я. 
— О! Мне показалось, помощник комиссара — ваш отец.
— Так оно и есть, — подтвердил я. — Но естественно, он не разглашает служебные тайны.
Я говорил намеренно напыщенным тоном.
— Значит, вы не знаете, как… Что… Если… — его голос сорвался. — Они никого не собираются арестовывать?
— Насколько мне известно, пока нет. Но повторяю, я не в курсе дела. «Напугай их», — говорил мне инспектор Тавернер. Что ж, Лоуренс Браун был явно напуган.
Он, страшно нервничая, зачастил:
— Вы не представляете себе, что это такое… Это напряжение… Не знаешь, как… Я имею в виду, они просто приходят и уходят… Задают дурацкие вопросы, как будто не имеющие никакого отношения к делу…
Молодой человек резко смолк. Я ждал. Он хочет поговорить — что ж, пусть говорит.
— Вы здесь были в тот день, когда главный инспектор сделал то чудовищное предположение? Относительно меня и миссис Леонидис?.. Чудовищное предположение! И ведь ничего нельзя поделать. Нельзя… запретить людям строить догадки! И все это так несправедливо! Просто потому, что она… была гораздо моложе мужа… Это ужасная мысль, ужасная! Я чувствую… Не могу не чувствовать… Это организованный заговор!
— Заговор? Интересно.
Это было действительно интересно, хотя и не в том смысле, в каком понял молодой человек.
— Эта семья, вы знаете… В семье мистера Леонидиса никогда не любили меня. Всегда меня чуждались. Я всегда ощущал их презрение.
У Лоуренса затряслись руки:
— Просто потому, что они всегда были богаты и могущественны. Они смотрели на меня свысока. Кто я для них? Всего лишь жалкий учителишка, человек, отказавшийся от воинской службы. Но у меня были на это веские основания! Были!
Я промолчал.