Король сыщиков

— С чего вы взяли? Как вы смеете утверждать это! — закричала она.
— Я знаю это точно! — ответил он. — Вы, между прочим, совершили очень жестокое убийство. Какая подлость — подкрасться к художнику сзади, когда он творит, и вонзить в его спину кинжал.
— Молчать! — крикнула она, вне себя от ярости. — Теперь я тем более с вами должна покончить! И никто не сможет помешать этому! Через несколько минут мой выход на сцену, но когда я вернусь, настанет ваш смертный час! Приготовьтесь к этому!
— Хорошо, — безразлично ответил молодой сыщик, — но разрешите вас спросить, Элеонора, не случалось ли вам когда-нибудь ошибаться в своих расчетах? Ни разу? Смею заверить вас, что теперь вы ошибаетесь.
Она недоуменно посмотрела на него, а потом расхохоталась.
— Вы, видимо, решили запугать меня, но это вам не удастся сделать! Я не дам вам ни малейшей возможности уйти отсюда. Меня трудно запугать, сколько бы вы ни угрожали.
— Но все же сознайтесь, что вы убили молодого художника!
Она помолчала немного, потом лицо ее исказилось, и она, злорадно улыбаясь, сказала:
— Да, да! Я его убила. Пронзила кинжалом! И нисколько не жалею об этом! Но вы единственный человек, которому я призналась в этом, и скоро умолкнете навсегда, и никто не узнает, что я убила его!
— Вы сущий дьявол! — воскликнул Боб. — А куда вы спрятали вырезанный вами кусок холста с изображением лица женщины, похожей на вас?
Элеонора показала на свои ботиночки — они были без каблука, на резиновой подошве, — потом прибавила:
— Этот кусочек холста я сожгу сегодня же ночью!
В этот момент раздался резкий звонок, вызывавший артистку на сцену. Элеонора прошла к двери и сказала:
— Я, выполнив свой номер, вернусь и покончу с вами!
Она вышла, и тут же из окна появился Нат Пинкертон.
— Милости просим, — смеясь, проговорил Боб, — вот будет штука! Я с нетерпением жду развязки.
— Я слышал весь ваш разговор, — произнес Нат Пинкертон и начал развязывать веревки, которыми был опутан его помощник.
— Они завернули меня в какую-то тряпку, — смеялся Боб, — вероятно, чтобы мне было тепло.
Затем он быстро рассказал, что с ним произошло. Развязав Боба, Пинкертон дал ему револьвер и сказал:
— А теперь мы им устроим такое представление, какого они никогда еще не видели! Пойдем!
Нат Пинкертон тихо открыл дверь, и они спустились по деревянной лестнице.
Поскольку было довольно темно, им удалось незаметно проникнуть за кулисы.
Элеонора Талланд исполняла свой коронный номер на трапеции, которая находилась под самым потолком. Время от времени раздавались шумные аплодисменты: у актрисы было много поклонников.
Закончив свой самый сложный номер, Элеонора сидела на трапеции, и, благодарно кивая головой, посылала зрителям воздушные поцелуи. Затем она схватилась за веревку, висевшую рядом с трапецией, и стала спускаться вниз.
Вдруг за кулисами раздался пронзительный свист, за ним последовал другой — уже из бара.
Элеонора Талланд, спустившись наполовину, испуганно вздрогнула и невольно замерла. Но потом быстро соскользнула вниз.
Как только она коснулась пола, на сцене появились Нат Пинкертон и Боб Руланд.
С револьверами в руках они подошли к артистке. Аплодисменты прекратились, а когда раздался полицейский свисток, зрители пришли в изумление.
— Элеонора Талланд! — громко произнес Нат Пинкертон. — Именем закона вы арестованы!
Она посмотрела на сыщика, потом на Боба и упала без чувств. Среди публики поднялась суматоха, несколько мужчин с револьверами бросились на помощь артистке.
Но полицейский свисток был услышан Мориссоном, находившимся возле театра, и возымел свое действие.
В зале появились полицейские. Элеонора Талланд, немного придя в себя, хотела бежать, но у нее не хватило сил, и она, пошатнувшись, снова упала. Нат Пинкертон подхватил ее, а Боб побежал в уборную и принес ей пальто и шляпу.
Элеонору под конвоем вывели из зала, и через некоторое время она уже сидела в камере следственной тюрьмы.
В ее ботиночке был обнаружен кусок холста, вырезанный из картины Джона Мелвилла. Кроме того, у нее был найден ключ от мастерской художника.
 
Элеонора Талланд была вынуждена сознаться во всем. Действительно, она разыгрывала перед Джоном Мелвиллом бедную, покинутую мужем женщину.
Художник страстно полюбил ее, и чувство это не угасло даже тогда, когда он понял, что она обманывает его. Джон Мелвилл ничего от нее не скрывал, и Элеонора знала, что он выгодно продал несколько картин и вырученные за них деньги находятся в мастерской.
Эта доверчивость и погубила бедного художника.
Суд приговорил преступницу к смертной казни, и она закончила свою жизнь на электрическом стуле.
  
НЕВИННО КАЗНЕННЫЙ
   
Глава I
 
Судебная ошибка
 
В мрачном помещении нью-йоркской тюрьмы, где совершались казни, собрались представители судебной власти и администрации. Они были одеты во все черное, и по их лицам видно было, что они собрались сюда по весьма серьезному поводу.
Предстояла казнь убийцы, приговоренного судом присяжных к смерти лишь несколько недель назад.
Все присутствовавшие были как-то особенно нервно настроены. Это было отчасти вызвано тем, что осужденный до последнего момента клялся в своей невиновности и, выслушав приговор, произнес проклятие.
В свое время Давид Саломон был человеком богатым и почтенным. Правда, ходила молва, что он занимается ростовщичеством и для своей выгоды не задумается погубить кого угодно, но он клялся и божился, что не убивал своей матери, хотя против него говорили самые наглядные и веские улики. Судьи не поддались его уверениям в невиновности и вынесли приговор, добросовестно взвесив и обсудив все обстоятельства дела.
И все-таки всеми овладело какое-то нервное беспокойство, которое неизбежно в тех случаях, когда осужденный упорно клянется в своей невиновности.
Полицейский инспектор, стоявший рядом с одним из членов суда, шепнул последнему:
— Саломон не сознался и сегодня ночью, даже перед лицом неминуемой смерти. Он и раввину клялся, что не виновен!
Чиновник пожал плечами:
— Ничего ему не поможет! Несомненно, он виновен, об этом и спорить не приходится. Если он надеется, что своим поведением и своими клятвами ему удастся добиться какого-либо успеха, то он жестоко ошибается. Через несколько минут он сам убедится в справедливости моих слов.
В этот момент открылась дверь тюремного здания и оттуда вышел Давид Саломон в сопровождении двух полицейских служителей и раввина.
Лицо его было мертвенно-бледно, глаза широко раскрыты, колени дрожали. Служители должны были вести его под руки, иначе он упал бы.
При виде электрического стула он вскрикнул, отшатнулся и протянул вперед руки.
Пока надзиратели усаживали его на стул и привязывали, приговор еще раз был прочитан вслух.
Затем ему наложили на ноги, руки и голову стальные пластинки, через которые электрический ток должен был проникнуть в его тело.
В лице у него не было ни кровинки. А когда он увидел, что палач подходит к доске с коммутаторами, он воскликнул:
— Стойте! Вы совершаете убийство! Я не виновен в преступлении! Я…
Но палач уже опустил рычаг, и электрический ток прошел в тело осужденного.
Давид Саломон внезапно умолк. Тело его скорчилось, лицо страшно перекосилось.
Спустя секунду черты лица приняли спокойное выражение и тело перестало извиваться — на электрическом стуле сидел труп.
Присутствовавшие в глухом безмолвии смотрели на ужасное зрелище. Последними словами осужденного все были потрясены. Неужели человек, виновный в убийстве, в последнюю секунду перед неизбежной смертью стал бы уверять, что он не виновен?
Всем стало не по себе. У всех явилась мысль: а что, если в самом деле совершена судебная ошибка? Если действительно казнен невинный?
Один из служителей открыл входную дверь.