Рандеву

Над водной гладью виднелись клочья тумана. Надо мной простиралось свинцовое небо. Проведя в оцепенении около часа и за это время мысленно умертвив Петера десятками различных способов, я снова вернулась к реальности.
Можно было пойти в полицию. Этот вариант я серьезно взвешивала в тот понедельник в полдень у озера. Написать заявление о вымогательстве. Но чем больше я об этом думала, тем больше осложнений видела на этом пути. Я понятия не имела, какими могут быть последствия, поступи я таким образом. Доказательств, кроме наших с Петером разговоров один на один, у меня нет. Если дело дойдет до суда, то, возможно, мне придется давать показания как единственному свидетелю. Кроме того, вероятно, домой пришлют протокол или полицейские заявятся сами, чтобы задать вопросы, кое-что уточнить, а это значит, что в один далеко не прекрасный день в наш двор въедет их машина. Эта более чем неприятная картина так и стояла перед моими глазами. У меня совсем не было уверенности в том, что местная полиция будет расследовать дело тактично.
Заявить в полицию — значит общаться с людьми.
Истинная причина того, почему мне не хотелось идти в полицию, заключалась в том, что я слишком боялась спровоцировать нечто, что потом зажило бы своей собственной жизнью. Ситуацию нужно было контролировать.
Сейчас мне следовало быть осторожной только с одним Петером Вандамом. Это все-таки проще, чем иметь дело с сотрудниками полиции — и кто знает, каких еще структур.
Легкость, с которой Петер вымогал у меня деньги и обманывал тех, кого называл друзьями, Эрика например, позволяла предположить, что он способен и на более неблаговидные поступки. Возможно, шантажировать замужнюю женщину было для него обычным делом… И скорее всего, даже не самым скверным на его счету. Может быть, нужно поменяться ролями?
Если бы я узнала что-то интересное — незаконные действия Петера, заслуживающие наказания, тогда можно было бы послать в полицию анонимку. Должно же быть что-то такое, за что его можно упрятать за решетку!
Сначала я воспламенилась этой идеей, но на том дело и кончилось. Я ведь не знала, с чего начать. Следить за его домом? Но когда? Мне надо быть здесь, с детьми, с парнями. Единственное время, когда я могу спокойно, не вызывая недовольства Эрика, уехать из дома, — это вечер пятницы. Другая возможность — побеседовать с людьми, которым Петер делал ремонт. Добыть информацию. Но Рита говорила, что любые новости распространяются в этих местах со скоростью звука. Я не очень хорошо сориентировалась в ситуации, но, похоже, Вандама здесь любили. Получается, что шансов добыть компромат у меня нет. О чем я только думала, намереваясь это сделать!
К такому выводу я пришла после долгих размышлений в тот полдень. Следовательно, выход был только один — уехать. Прочь из Франции. Сбежать отсюда.
«…и когда утенок увидел свое отражение в воде, сердце его дрогнуло. Он превратился в прекрасного лебедя…»
Изабелла спала. Я закрыла книгу, положила на тумбочку рядом с кроватью и выключила свет. Стараясь ступать как можно тише, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
В коридоре стоял такой холод, что меня тут же бросило в дрожь.
Пахло свежей краской и древесной стружкой. Я подошла к окну. В мягком голубоватом лунном свете виднелись очертания холмов. Мой взгляд непроизвольно устремился к источнику этого света — высокому небу.
Я обхватила свои плечи руками. Двойное оконное стекло от моего дыхания запотело. Стало плохо видно.
Я чувствовала себя такой же одинокой, как луна, там, в вышине, в пустой молчаливой вселенной. По лестнице поднимался мой муж.
— Привет, красавица!
Это был призыв. Я отлично знала все уловки Эрика. Секса мне совершенно не хотелось. Я не отозвалась и стояла замерев.
Он щелкнул выключателем в ванной, и в дверном проеме я увидела свой неподвижный темный силуэт.
— Пойдешь со мной? Немного погреемся! — раздался еще один призыв.
— Я хочу обратно в Голландию.
— Что ты сказала? — послышался приглушенный голос из ванной на фоне льющейся воды. — Повтори!
 
Я подошла к двери ванной.
— Я хочу уехать в Голландию.
— На Рождество?
— Навсегда.
Светлые брови Эрика сошлись на переносице.
— Что?
— Я не могу больше здесь жить. Я хочу обратно.
У него отвисла челюсть.
— Ты серьезно?
Я кивнула.
— Серьезно. Ужасно себя чувствую… Мне одиноко.
Он подошел ко мне, обнял, поцеловал в лоб.
— Одиноко? Глупышка, о чем ты говоришь?
Я прижалась к мужу и заплакала. Навзрыд, затряслась всем телом.
— Я ужасно себя чувствую. Правда, ужасно. Вся эта затея с Францией была ошибкой. Я не могу привыкнуть к этой жизни и не хочу привыкать. Все, чего мне хочется, это вернуться. Я скучаю по всем знакомым, по родному языку, по магазинам, даже по старым соседям… Никогда не чувствовала себя так скверно.
Эрик пытливо смотрел на меня, не выпуская из объятий.
— Милая моя, мы здесь всего четыре месяца. Чего же ты хочешь? Нужно время. Ты же знала, что потребуется год, прежде чем мы немного устроимся. Знала же, правда?
— Знать и чувствовать — не одно и то же, — всхлипывала я. — Мне… мне просто этого не вынести. Я страдаю из-за детей. Завалила их подарками и уже просто не знаю, чем порадовать. Им не нужны подарки, Эрик. Им нужны друзья. Они здесь одичают.
Муж смотрел на меня с удивлением:
— Да что ты выдумываешь? У Изабеллы и Бастиана все в порядке. Ты же видела, как хорошо они выступили на школьном представлении. А новые друзья появятся. Вот увидишь, правда! Они оба уже хорошо говорят по-французски.
Он заправил мне за ухо прядь волос.
— Бетти, жена Тео, тоже целый год сходила с ума из-за детей, но сейчас они полностью офранцузились. И с нашими будет то же самое. Они станут двуязычными. Смогут расти в потрясающем месте, на свободе, без стрессов и суеты большого города. Я понимаю твое беспокойство, но нам нужно потерпеть. Потерпеть и подождать. Торопить события нельзя.
— Я здесь зачахну! — не умолкала я. — Ты все время работаешь, а мне так одиноко! Я не хочу здесь оставаться! Мои дни целиком заполнены готовкой, уборкой и детьми. Единственное общение, которое у меня есть, — разговоры с парнями во время обеда. У меня здесь совсем никого нет. Супермаркет в пятницу вечером — мой единственный выход в свет, да и там я тоже одна.
Это была ложь. Но сейчас это было неважно. Картина, которую я нарисовала, пребывая в совершенно безнадежном расположении духа, оказалась не совсем правдивой, но чувства были именно такими. Да еще какими такими!
— У нас сейчас нет возможности устанавливать социальные контакты, ты это понимаешь или нет? Мы никого не можем пригласить в гости. Пока не можем, понимаешь? — Эрик тяжело вздохнул. — Я тоже очень занят. Кроме стройки ни о чем не могу думать. Но через полгода все будет по-другому, вот увидишь. Поверь мне.
Он вытер мне слезы. Я старалась взять себя в руки, но получалось это не очень хорошо. Эрик улыбнулся:
— Знаешь что? Как только дом будет готов, устроим шикарную вечеринку для всех соседей, и тогда активно поработаем, чтобы приобрести новых друзей. Может быть, ты сможешь ходить в спортклуб или еще куда-то…
Активно поработаем…
Эрик представлял себе дружеские отношения как очередной проект.
Он все видел в форме проекта. Я резко вырвалась и сердито посмотрела на него.
— Мне все равно! Я не хочу вечеринку, не хочу в спортклуб! Я просто не хочу здесь оставаться. Я хочу домой. В Голландию. Ты думаешь только об этом… этом… чертовом доме!
Голос сорвался, и я могла только враждебно и беспомощно размахивать руками.
 
Мне действительно было абсолютно все равно. Чаша моего терпения была переполнена, и эмоции выплеснулись на Эрика. Он схватил меня за запястья. Я вырвалась.
— Тише! Ты разбудишь Изабеллу.
— Ну и разбужу! Мне все равно! Ты во всем видишь только проекты, во всем — в поиске друзей, в реконструкции дома, в нашей семейной жизни, черт побери!