Рандеву

— Расскажу, — пообещала я. — В следующий раз.
Я ехала домой по извилистой дороге с двусторонним движением. Чаша моего терпения была полна до краев. По лицу текли слезы, а я даже и не думала о том, чтобы их вытереть. Изо всех сил пыталась запрятать поглубже все, что чувствовала, все свои неистовые эмоции. Так далеко, чтобы никто не смог заметить, что на самом деле творится у меня внутри.
Не получалось.
Сегодня рано утром уехали родители Эрика — люди, которым я раньше посвятила бы все свое время, я заботилась бы о них, и эти заботы были бы мне в радость. Теперь же, когда их машина выехала со двора, я почувствовала облегчение. Я ощущала себя предательницей.
Дорога петляла среди высоких холмов, вдоль скалы и низкой долины, по которой текла река. Я ехала домой. И дом этот, начиная с сегодняшнего дня, каждый понедельник будет для меня местом казни. Мне предстоит отдавать Петеру деньги — плату за молчание. Единственная возможность побыть одной и собраться с мыслями была у меня здесь, в машине.
Я припарковала «вольво» у обочины и громко разрыдалась от жалости к себе.
Шантаж, учиненный Петером, подавил мою волю.
Еще полгода назад я и знать не знала о существовании этого человека. Петер Вандам со своими грязными играми. Шантажист. Я желала ему всяческих невзгод, даже смерти, сокрушалась, что Эрик вообще его встретил.
Но вовсе не мысли о Петере, что странно, были главными в моих перенапряженных эмоциях.
Прошлой ночью я лежала, не сомкнув глаз, думала и старалась переосмыслить события своей жизни. И каждый новый пазл, обнаруженный мной, дьявольски точно, идеально становился на свое место в общей картинке. И каждый раз я чувствовала, как в мое сердце вонзается нож, с каждым ударом глубже, подлее, коварнее.
Все было спланировано заранее. Все.
Все то время, когда я думала, что Мишель слишком хорош, чтобы быть правдой, так и было.
С самого начала инициатива исходила от Мишеля. С первой нашей встречи, с того момента, когда он поймал мой взгляд. Кто нашел меня у озера? Кто поехал со мной в Бигано, потому что у него, видите ли, болело колено и работать он не мог, а сам вышагивал рядом со мной по вязкому песку на побережье Аркашона, словно чайка?
Черт возьми, да они все это спланировали, Петер и Мишель. Просчитали каждый шаг, и я попалась. Как карась на удочку.
Что я знала о Мишеле? Сам он ничего о себе не рассказывал. Вообще ничего. То, что Петер как-то сболтнул Эрику, единственное, что удалось узнать. Душераздирающая история о полной невзгод юности, которая делала Мишеля только интереснее.
На прошлой неделе он не пришел на свидание. Почему? Видимо, был занят, соблазняя кого-то еще, свежеиспеченную эмигрантку, заскучавшую в браке.
Таким образом Петер мог зарабатывать тысячи евро в месяц, а Мишель просто не вылезать из койки.
В этом ему не было равных. Он просто был рожден для секса.
Я откинула голову назад и уставилась на обивку салона. Слезы текли непрерывно.
Моя рука легла на пассажирское сиденье. Здесь он сидел. На этом месте. Перед глазами пронесся калейдоскоп картинок, звуков, запахов. Мишель рядом со мной, в постели в караване, моя рука, та, что сейчас лежит на сиденье, — на его животе. Мишель надо мной, в глазах — торжество. Мишель напротив в кафе, отламывает для меня кусочек хлеба. Рядом со мной на диване у своей приятельницы — прежней хозяйки Пирата, которая так дружелюбно и радушно приняла нас. И сразу было видно, что он ей, так или иначе, нравится. Так же, как понравился мне.
И все еще нравится.
Я наклонилась вперед и обняла руками руль.
Только сейчас я поняла, что именно во всем этом кошмаре ранило меня больнее всего.
Думая о Мишеле, я ощущала лишь пустоту, которую он оставил.
Я протягивала руки в кромешную тьму, в вакуум.
Я попросту больше не знала, что думать, и понятия не имела, что делать.
Я не могла привести в порядок обрывки бесчисленных мыслей, неуправляемо крутившихся в помутившемся сознании.
Моя жизнь стала одной большой ложью.
 
За мной закрывается дверь. Стою на месте. Посередине камеры — стол. За столом двое мужчин, смотрят на меня. Формы на них нет — темные брюки, белые рубашки, галстуки. Один темноволосый, с тонкими чертами лица и карими глазами, которые кажутся непропорционально маленькими. Справа от него мужчина постарше — лет шестидесяти. У него седые волосы и рябое лицо. Под глазами мешки, но взгляд голубых глаз ясный и острый.
На столе диктофон, бумаги, какие-то бланки, я точно не вижу.
Пожилой кивает мне:
— Добрый день, мадам Янсен.
— Добрый день, — отвечаю я.
От волнения голос звучит хрипло. Тошнота все больше усиливается.
— Садитесь, пожалуйста, — предлагает голубоглазый. У него фламандский акцент, от которого меня бросает в дрожь. Из-за него я вспоминаю о Петере. Сажусь на свободный стул напротив. Кусаю губы.
Они сверлят меня взглядами, как будто до этого несколько часов штудировали увесистые досье, а теперь перед ними предстал предмет этих документов. Чувствую себя просто голой.
— Мадам Янсен, у нас к вам несколько вопросов, — начинает фламандец. — Но для начала мы представимся. Меня зовут Лео ван Готем. Я здесь выполняю функции переводчика, потому что вы — голландка. А это следователь отдела по расследованию убийств нашего департамента Филипп Гишар. Он ведет следствие, а также этот допрос. Сейчас мы зададим вам вопросы. Отвечать вы можете по-голландски или по-французски, как захотите. Все, что мы здесь говорим, записывается на диктофон. Вот он.
Он указывает на диктофон, лежащий на столе, и выразительно смотрит на меня.
— Вам все понятно?
Я киваю.
— Хорошо. Я должен сообщить вам, что вы не обязаны отвечать на вопросы. Если отвечаете, то делаете это по своей воле. Ясно?
— Да, — пропищала я.
— Прекрасно. Тогда начнем.
  
32
 
— Ну мам, пожалуйста, еще одну.
— Нет, Изабелла, тебе и правда пора спать. Уже девять часов, а завтра в школу.
Изабелла широко распахнула прелестные голубые глаза. Она знала, как добиться своего.
— Ах… Пожалуйста…
— Но только одну.
Сопротивляться я не могла. Меня угнетало чувство вины перед детьми. Если у дочери не было новой игрушки, ей приходилось читать вслух, пока малышка не засыпала посередине очередной сказки. Тогда я незаметно выскальзывала из ее комнаты.
— И чтобы я тебя больше не слышала, договорились?
Она кивнула и попросила «про утенка». Я пересела поближе и снова открыла книжку со сказками. От лампы, которая стояла на тумбочке рядом с кроватью, на глянцевые странички падал приглушенный свет.
Я так часто читала эту сказку, что знала ее чуть ли не наизусть. Я рассказывала Изабелле про маленького утенка, которого из-за неказистой внешности и серых перьев дразнили все обитатели птичьего двора, а мысли витали далеко.
Сегодня воскресенье. Неделя прошла. Завтра понедельник. Больше всего мне хотелось, подобно страусу, спрятать голову в песок, чтобы оградить себя от происходящего вокруг.
Не видеть дьявола, не слышать его.
Не получалось.
В прошлый понедельник Петер взял с меня плату за молчание, в своем духе — с ухмылкой, так, чтобы никто не видел, — и с довольным видом сунул деньги в задний карман брюк.
Он ушел, а я почувствовала себя совсем разбитой. В глубине души, очень глубоко, я все же надеялась, что это была просто злая шутка. Неуместная, но все же шутка. Но в ту минуту, когда он взял у меня деньги, слабый огонек надежды погас.
 
Ухватившись за край раковины, я закрыла глаза. Меня грела надежда, очень сильная надежда, что он свалится на своей машине в кювет, не справившись с управлением на дороге, или что его уродливый внедорожник врежется в столб и перевернется. Нелепый, фатальный результат невнимательности водителя.
Потом я вышла из дома и направилась к озеру. Было холодно.