Я твоя тень (СИ)

Чуть позже я выяснил, что моё лицо опухло и теперь напоминает вздувшийся бледный помидор, а ещё я совершенно не мог говорить и даже открывать рот. Питаться пришлось детским пюре, а воду пить через соломинку. Врач сказал, что отёк спадёт через неделю или чуть больше, зато вот нормально пользоваться челюстями я смогу только через месяц. Он говорил спокойно и доброжелательно, но единственное, чего мне хотелось — это чтобы ты поддержал меня. А ты объявился только через два дня, когда доктор Элспет снял с меня часть бинтов и готов был отправить на долечивание домой.
Ты несколько минут что-то обсуждал с ним, а потом ты подошёл ко мне.
— У тебя же есть деньги? — спросил ты вместо приветствия.
Я растерялся.
— С собой нет…, — прошептал я и тут же почувствовал тупую боль в челюсти.
— Да не сейчас, вообще. Мне не немного не хватает на твою операцию.
Мне сразу же стало стыдно, что я не подумал об этом заранее. И почему ты вообще должен платить за меня?
— Я… у меня в кармане была кредитка. Только я не знаю, где мои брюки. Они же были у тебя в той квартире?
— А других денег у тебя нет?
— Других? — переспросил я, соображая, чем тебя не устраивает кредитка. Да, конечно! По ней же можно выследить меня! — Может быть, что-то в общежитии осталось. Но я не знаю, как туда попасть.
— Где именно? Я ничего не нашёл.
— А ты там был? — удивился я.
Ты уставился на меня, как на идиота. Наверное, и, правда, вопрос был глупым.
— Ценные вещи, которые можно продать?
— Скрипка — она стоит долларов пятьсот, ещё есть ноутбук…
Ты разочарованно покачал головой, махнул рукой и развернулся, чтобы уйти.
— Ференц! — окликнул я тебя, превозмогая боль. — Подожди! У меня есть машина.
Ты остановился и застыл в пол оборота.
— Что ж ты раньше молчал? Тихушник!
В этот день ты забрал меня домой, и мы стали думать, как продать мою машину. Проблема была в том, что до двадцати одного года я не мог совершать крупные финансовые операции, а ждать два года никто бы не стал. Ты позвонил Джону и договорился, что если мы подгоним ему машину, и, если она не будет числиться в розыске, то он даст за неё столько денег, что хватит и операцию оплатить, и ещё останется.
Весь следующий день я пытался вспомнить, где оставлял машину в последний раз. Я так редко ей пользовался, что начал сомневаться, что она вообще у меня была. Ты же бродил по лофту подруги-скульптора и поминутно расспрашивал меня, что это за машина, какая марка, год выпуска, цвет… Говорить вслух я не мог, лишь шептать, да и это давалось тяжело. Лишь когда ты, получив, все нужные сведения, устроился за кухонным столом с ноутбуком, чтобы, вероятнее всего, выяснить цены на подобные модели, я, наконец, смог сосредоточиться и вспомнить, что приехал на встречу с тобой в кафе, полтора месяца назад, и припарковался неподалёку. Больше у меня возможности ей пользоваться не было, потому что тогда закрыл меня в комнате. Так что, по идее, она всё ещё должна была быть там. Если меня и искали, то об этом месте могли узнать только от Нильса, ведь это он прислал мне эсэмэс с адресом кафе.
Я спустился к тебе и подсел за стол. На экране ноутбука мелькали автомобили, сменяющиеся со скоростью шустрого движения твоих пальцев. Блики отражались в твоих глазах, делая их похожими на неновые вывески рекламы. Я дотронулся до твоего локтя.
— Чё? — спросил ты, не отрываясь от своего супер важного дела.
— Вспомнил, — прошептал я. На большее сил и желания уже не хватило.
Ты повернулся.
— Что вспомнил?
— Место. Где. Машина.
— О, здорово! Надо ехать.
Ты уже собирался вспорхнуть и улететь прямо вот так сразу, но я напомнил про ключи. Та большущая сумка, с которой ты переехал сюда, всё ещё стояла у входа, практически не разобранная. Мы принялись за поиски. Ты раскидывал вещи с усердием человека, который точно потом собирать всё назад не будет, я же больше наблюдал за тобой, чем искал, а ещё радовался, что ты разрешил порыться в твоих вещах. Наверное, это что-то да значило. В основном сумка была забита одеждой, кедами и спутанными проводами, наушниками и цепями, но на самом дне я нашёл стопку листов альбомного формата с напечатанными стихами. Пока ты ползал по полу и протряхивал раскиданные шмотки, я без зазрения совести читал. Слова были мне незнакомы, но по стилю напоминали те, что ты приносил для песен группы. Наверное, это были либо не подошедшие по каким-то причинам наработки, либо новое творчество. Стихотворение на третьей странице захватило моё внимание, и я забыл о том, что ты где-то рядом. Речь шла о добровольном самосожжении литературного героя. Звучало жутко, но красиво.
 
— Эй, что ты там делаешь? — спросил ты.
Я быстро закидал бумаги тем, что ещё оставалось на дне сумки, и повернулся к тебе.
— Я… Ищу.
— Посмотри в наружных карманах.
Ты сидел на полу, скрестив ноги, в паре метрах от меня и пытался распутать связку цепочек. Я с сожалением оторвался от основного отдела и расстегнул замок на боковом кармане.
— У меня когда-то был талисман, — не с того, ни с сего, начал ты, — близкий человек подарил. Я носил его всегда с собой, на счастье. Потом он исчез, зато появился ты. Не знаю, знак это или случайность. Что думаешь?
Я вспомнил про китайскую монетку, которую нашёл осенью в парке, и мне стало неловко от того, что я так и не вернул её тебе, а теперь она там, куда я не могу попасть — осталась в общежитии.
Я пожал плечами.
— Закономерность, — произнёс я наполовину шёпотом, наполовину вслух. — А как он выглядел?
— Как канъэй цухо. Почти.
Я молча посмотрел тебе в глаза. Я хотел сделать удивлённое или вопросительное выражение, но буквально все до одной мышцы лица воспротивились этому.
— Что молчишь? — спросил ты.
Я помахал здоровой рукой у себя перед лицом, чтобы ты понял, что мне трудно говорить и уж тем более выражать эмоции мимикой, но ты лишь скривился и фыркнул. Я вынул из бокового кармана сумки связку ключей и бросил её тебе. Ты не поймал, потому что и не собирался. Ты рефлекторно повернул голову на звук, а потом на коленях подполз ко мне и повалил на спину, а сам плюхнулся на живот рядом и воткнул острый подбородок мне в грудь.
— Ты похож на египетскую мумию, свеженькую, недавно захороненную. Мне нравится такой ракурс. Ты бы хотел, чтобы я тебя нарисовал?
Мне было ужасно неудобно в таком положении смотреть на тебя, пришлось приподнять голову, и тут же бинты впились мне в шею. Я зажмурился.
— Да, — прошептал я.
— Не сомневаюсь. Но это же ты рисуешь, я помню, ты рисовал меня.
— Я могу нарисовать тебя снова, — я положил голову на пол, потому что так говорить было проще.
— Обязательно, — сказал ты и поднялся на ноги. — Вставай, чего развалился, — ты легонько пихнул меня ногой под рёбра, потом подобрал ключи от машины и направился к дверям. — Ещё увидимся, детка.
Как только дверь за тобой захлопнулась, я вынул из сумки пачку листов и разложил перед собой. Большая часть стихов оказалась текстами песен нашей группы, которые ты когда-то создавал за рекордные сроки, были и незнакомые. Кроме тех, которые я читал, пока рылся в твоей сумке, ещё несколько текстов были новыми. На каждом листе сверху стояла жирным фломастером римская цифра, и все они были разложены по порядку. Я подвинул к себе лист с номером один и принялся за чтение.
Дойдя до середины, я понял, что все стихи взаимосвязаны и представляют собой единое повествование: о человеке, верившем и любившем, но после обнаружившим, что всё, во что он верил, было обманом. Главным героем был простой парень, которого позвали в известную рок-группу, как он считал из-за его невероятного таланта. Его обычная жизнь резко изменилась, он почувствовал себя частью мира особенных и важных людей. С помощью него (опять же это лишь то, во что он верил) группа добилась славы, а потом в одночасье всё изменилось: герой узнал, его использовали, как вдохновляющий образ, а на самом деле, он был нужен группе только временно — исполнить роль, и вся та дружба, в которую он верил, та любовь, которою он дарил, все привязанности оказались лишь иллюзией. В конце литературный герой понял, что не может позволить себе, такому несовершенному, ходить по земле, и решил очистить душу и тело огнём. Так было написано, на самом деле он просто покончил с собой, причём самым жутким из способов — сжёг себя заживо.