Кровавый дракон (СИ)
— Дорожила кошка мышкой, — Дилль почувствовал, как в нём просыпается злость — этот прощелыга Мейс продолжает обольщать Илонну, ведь она явно повторяет его слова.
— Поэтому сейчас Мейс делает всё, чтобы моя прежняя красота вернулась ко мне. Уж как он старался, я думала, он сам замертво упадёт от усилий. А какие у него руки! Волшебные! Он водит надо мной ладонями, и я чувствую, как во мне пробуждается жизнь. Непередаваемое ощущение — хочется, чтобы оно не заканчивалось никогда.
Гнев в Дилле дошёл до опасной черты — ещё немного, и он, несмотря на предостережение гроссмейстера, займётся созданием огненных шаров в непосредственной близости к Мейсу. Очень больших шаров и очень огненных.
— Никогда не думала, что мужчина может быть настолько нежным…
Раздалось неправедное ржание Тео. Он закрыл лицо руками и смеялся в голос.
— Ой, Илонна, перестань. Он же сейчас взорвётся от злости.
Дилль в полном негодовании посмотрел на вампира — тут такое серьёзное дело, а он ржёт, как лошадь!
— Дилль, — стоная от смеха, сказал Тео, — ты забыл, что девушки коварные. Особенно вампирши. И особенно Илонна.
Илонна тоже не выдержала, рассмеялась и, обвив шею Дилля руками, чмокнула в нос.
— Ну вот, теперь я вижу, что небезразлична тебе.
— Не подлизывайся, — буркнул Дилль, поняв, что его разыграли.
— Тогда пойду-ка я ещё на один сеанс к врачевателям, — глядя в полотняной потолок, сказала Илонна. — Может, кто-нибудь из них уже отдохнул.
— Тео, где моя старая мантия? — Дилль повернулся к другу. — Я хотел отнести её к прачкам.
Повернув голову обратно, он уткнулся в кулачок вампирши, который она держала перед его носом.
— Даже не думай — больше никаких прачек.
— И больше никаких Мейсов?
— Так ведь я не знаю, к кому меня отправят, — состроила невинную физиономию Илонна. — А ты вполне можешь обойтись своими силами.
— Я не умею стирать, — нагло соврал Дилль. — К тому же, я — рыцарь, а рыцарю стирать мантии не положено.
— Тогда я сама этим займусь.
Услышав такое от взбалмошной Илонны, Тео только рот раскрыл. Он понял, что эти двое вполне обойдутся без него и выскользнул из фургона. «Эти двое» даже не заметили его ухода — они уже целовались.
— Всегда было интересно, — сказал Дилль, когда они с трудом оторвались друг от друга, — не мешают ли клыки вампирам целоваться. Но не ком было испробовать.
— Испробовал бы на Тео, — хихикнула Илонна.
— Чувствую, мне досталась самая языкастая вампирша, — делано вздохнул Дилль. — Но ты знаешь, я этому рад.
— Что языкастая?
— Что досталась.
— Спасибо, — Илонна положила ему голову на плечо.
Дилль провёл рукой по её щеке, чувствуя под пальцами грубый шрам, спускавшийся от виска на шею. В нём заклубился гнев на тилисцев, которые сотворили это с Илонной. Она почувствовала состояние Дилля и отодвинулась.
— Извини, я всё время забываю, что уже не та, что раньше.
— Ты прекрасна, — серьёзно сказал Дилль. — Я вижу тебя, а не твои шрамы. Жаль, что я не водник, как Мейс, и не умею лечить.
Илонна невесело улыбнулась.
— Заметь, ты сам о нём вспомнил. Интересно, я вдруг сейчас подумала, насколько всё-таки вы с ним разные. Ты ни словом, ни жестом не дал мне понять, в какого урода и калеку я превратилась, а Мейс сказал, что уберёт весь этот ужас и вернёт мне мою прежнюю красоту.
— Во-первых, ты не урод и не калека. А во-вторых, я не понял, ты хвалишь меня или Мейса?
— Тебя, глупенький, — Илонна улыбнулась. — Он видит меня изуродованной, а ты видишь просто меня. Поэтому больше не обращай на него внимания — он для меня был пустым местом, таким и останется.
— Ну нет, не обращать внимания на Мейса — это выше моих сил. Знаешь почему? Потому что следующей стихией, которую я буду изучать, станет водная. Я из кожи вылезу, но научусь врачевать. Шрамы украшают только мужчин, поэтому я должен постичь эту клятую водную магию, чтобы ты больше никогда не ходила с такими «украшениями».
Илонна поцеловала Дилля.
— Жаль, что я не маг, мы могли бы изучать магию вместе.
— Какая магия, женщина? Твоё место у плиты с кастрюлями…
Дилль едва успел пригнуться, чтобы не получить подзатыльник.
— Ах ты, гнусный рыжий рабовладелец! Я тебе покажу кастрюли! На кухне есть такие штуки — скалки называются…
Дилль с хохотом уворачивался от вампирши, возвращая обстановку фургона в то состояние, в каком она была до прихода Илонны. Тео, сидевший у костра, послушал доносившиеся из фургона шум и смех, покачал головой и пробормотал:
— Похоже, это надолго. Пойду-ка я, поищу Руди. Он же теперь сержант, у него в палатке должно найтись место для одного неприкаянного вампира.
* * *
Верхний Тирогис — место, где не жалуют нищих. Но терпят, ибо куда от них деваться? Попрошайки всех возрастов — от почти младенцев до глубоких стариков облюбовали все рынки и оживлённые улицы, откуда их периодически гоняла охрана благородных домов или городская стража.
Поэтому никто не удивился убогому, который повадился сидеть у стены магической Академии. Закутанный в тряпьё, с трясущимися руками и сморщенным, как печёное яблоко, лицом, он просто сидел на рваном соломенном тюфяке. Проходившие патрульные пару раз прогнали бродягу, но он возвращался на место. Поскольку старик не попрошайничал — а перед ним не было ни миски, ни кружки, ни рваной шапки, стражники перестали на него обращать внимание. В конце концов, это территория Академии, и если магам нужно, они сами его прогонят.
Коллеги по цеху — профессиональные попрошайки, лишь пожимали плечами. Стена Академии не то место, где подают. Маги слишком высокомерны, чтобы делиться с нищими деньгами, а те, кто приходят в Академию по торговым делам — ещё менее склонны отсыпать грошей нуждающемуся. Скорее, они отсыплют пинков. Поэтому старик просидел около стены не меньше недели в полном одиночестве.
И никто не заподозрил в этой старой развалине мага, который ещё недавно числился вторым по силе и знаниям во всём Ситгаре. И который остался таковым, несмотря на внешность и даже собственную смерть.
Гвинард демонстрировал прохожим трясущиеся руки и громко вздыхал, хотя никакой необходимости в этом физиологическом процессе не испытывал. Он изображал немощного бродягу, а сам был занят весьма важным делом — решал задачу, как ему попасть внутрь Академии. При всей её показной открытости, Академия была полна ловушек, убивающих непосвящённого так же легко, как и неосторожного.
Гвинард не был ни тем, ни другим, и знал охранную систему Академии лучше многих. Однако, теперь существовало одно «но» — у него больше не было пропуска-амулета. После неудачного заговора, в котором Гвинард принял самое деятельное участие, гроссмейстер, разумеется, отобрал у всех магов амулеты с заклятьями подчинения, и теперь для входа маги использовали обычные амулеты. Ну как, обычные? Те же самые, но уже без добавок Гвинарда.
Он, разумеется, мог бы войти в Академию — либо нахально через главный вход, либо через торговый зал, либо даже через пару-тройку потайных ходов, о которых знал. Но дальше он не прошёл бы — на этот случай в стенах уже много столетий насторожены специальные парализующие заклятья-ловушки. А даже если каким-нибудь образом пройти их, то чем дальше углубляться в недра Академии, тем сложнее и коварнее будут встречаться охранные заклинания. Гвинард был уверен, что он сумеет обезвредить большую их часть, но одна ошибка — и он либо окончательно умрёт, либо застынет в захвате силового поля. То-то Адельядо порадуется, если найдёт его в таком состоянии.
Гвинард решил идти другим путём и начал наблюдать за входящими и выходящими из Академии. В большинстве своём это были обычные курьеры, но иногда и маги покидали Академию. На третий день Гвинард увидел мастера Хорнора — академического финансиста, который вошёл через торговый зал. Гвинард перенёс пункт наблюдения поближе к входу в этот зал, и когда Харнор вышел, он запустил астральный щуп.