Танцующие в темноте

Затем я наткнулась на большой, очень старый коричневый конверт с надписью в левом верхнем углу «Портреты от Фотографических студий Уитеншо». Нетрудно было догадаться, что в нем находится фотография, и, достав ее, я задумалась, почему Фло не поставила ее на столе с другими. Это была школьная фотография: пять рядов детей, самые маленькие сидели впереди, скрестив ноги. Мальчик в конце ряда, единственный ребенок без улыбки на лице, обведен карандашом.
Я удивилась: зачем это Фло понадобилась фотография нашего Деклана? Но на обороте была проштампована дата — 1945, треть века до рождения Деклана. В конверте было еще что-то — это оказался сложенный вчетверо кусок пожелтевшей бумаги. Это был рисунок, коряво нарисованный цветными карандашами, изображавший женщину — с палками вместо конечностей, желтыми волосами и зелеными и круглыми, как крыжовник, глазами. Красная, направленная концами вверх кривая изображала рот. На женщине было синее платье в форме треугольника с тремя громадными пуговицами. Под рисунком старательным детским почерком печатными буквами было выведено «МОЙ ДРУГ ФЛО». Внизу карандашом было написано имя: Хью О'Мара.
Рисунок, который я держала в руке, был, вероятно, нарисован отцом Тома. Несмотря на конечности-палки и рот, растянувшийся от уха до уха, в этой женщине определенно было что-то настоящее и живое, как будто юный художник старался изо всех своих сил, чтобы передать внутреннее тепло своего друга Фло. Два этих предмета находились в конверте вместе, и это означало, что ребенок на фотографии почти наверняка Хью О'Мара. Мне очень захотелось показать фотографию Тому, но у Фло, вероятно, была причина скрывать ее, и я подумала, что правильнее будет уважительно отнестись к этому решению.
Пришел Том — я услышала его легкие шаги и сразу забыла о фотографиях, забыла обо всем, услышав скрежет ключа, отпирающего дверь. Он вошел мягко и тихо, как бы крадучись, — грациозный, элегантный, притягательный, несмотря на безвкусный костюм цвета электрик и аляповатую белую рубаху. Мы смотрели друг на друга через комнату, не говоря ни слова. Потом я встала и пошла к нему — в его объятия, и мы стали жадно целоваться. С тех пор как мы расстались, прошло меньше суток, но мы целовались так, словно не виделись намного дольше — целую вечность.
На следующее утро в офисе появился новый букет. На этот раз это были розовые и белые гвоздики. Я нашла вазу и поставила цветы в приемной.
— Диана опаздывает, — сказала Джун. — Должна была бы уже и позвонить.
Когда она не появилась и в полдень, ко мне подошел Джордж.
— Может, нужно позвонить ей и узнать, все ли в порядке? Я еще сержусь на нее, но, думаю, в последнее время ей приходилось несладко и будет правильнее, если мы дадим ей понять, что помним о ней.
— Вы хотите, чтобы это сделала я?
— Я знал, что ты поймешь меня, — сказал он с облегчением.
Я позвонила Диане домой, но никто не ответил.
— Наверно, ее отца снова забрали в больницу, — предположила я.
Джордж уже потерял к этому всякий интерес.
— Я могу угостить тебя обедом? — Он позвенел мелочью в кармане. — Мне просто необходимо кому-то поплакаться в жилетку. Сегодня утром я получил письмо от Билла. Он и Аннабел приезжают ко мне на Рождество, но я так чувствую — читаю между строк, — что они не очень-то и хотят. Они приезжают только потому, что их мать уехала в какую-то экзотическую страну со своим новым мужем — его зовут Криспин, представляешь?
— Простите, Джордж, но я обедаю с сестрой, а в полтретьего у меня встреча в Олд-Роун с Ноутонами. Может быть, вечером, после работы?
— Ну ладно, — мрачно сказал Джордж и поплелся в свой кабинет. — Думаю, у меня скоро начнется приступ паники.
Труди звонила еще до этого. Она сказала:
— Мама говорила, ты вчера вечером поехала на площадь Уильяма, но когда я заезжала туда, тебя не было. Эта девушка у перил — она та, за кого я ее приняла?
Я подтвердила предположения Труди.
— Ты будешь там сегодня вечером, если я заеду в это же время? Мне нужно с тобой поговорить, просто больше не с кем.
 
— Я не знаю точно, когда освобожусь, — быстро сказала я. Может, это было эгоистично, но я не хотела, чтобы Труди появлялась в квартире Фло, которую я считала своей собственностью — по крайней мере до тех пор, пока она не будет готова для передачи новому жильцу. А этот момент казался сейчас таким далеким… — Ты сможешь со мной пообедать? Я угощаю.
— Я думала, ты работаешь без обеда.
— Но только не сегодня, — пообещала я.
Мы встретились в кафе в Центральном торговом центре под высокой куполообразной стеклянной крышей. За белым роялем сидела женщина и наигрывала старые знакомые мелодии, томно перебирая пальцами по клавишам. Труди уже сидела за кованым железным столиком. Она выглядела очень привлекательно в темно-зеленом пиджаке, длинной черной юбке и шнурованных полусапожках. А мы, сестры Камерон, очень даже симпатичная парочка, подумала я: элегантные, хорошо одеты, с умеренным макияжем, шикарными пепельными волосами. Глядя на нас, никто бы не догадался о нашем ужасном детстве, хотя лицо Труди, как мне показалось, было каким-то озабоченным и напряженным.
— Я раньше здесь никогда не бывала, — сказала она, когда я села. — Пианистка мне нравится.
— Ты обратила внимание, что она играет? — Звучала мелодия «Лунной реки». — Мамина любимая.
Труди напряженно засмеялась и потерла шрам над левой бровью.
— Никуда от этого не уйдешь, верно?
Когда я вернулась от стойки с креветочным салатом и парой огромных пирожных со сливками, она сказала:
— Я сейчас вспоминала о том, как пела эту песню мама, когда мы были избиты до черных синяков и отец, должно быть, принимался за нее.
— Наверное, таким способом она пыталась с этим справляться. — Я съела несколько креветок — первая настоящая еда, которая попала мне в рот с воскресенья. — О чем ты хотела поговорить, сестренка? — Мне не хотелось торопить ее, но через час мне нужно было встречаться с Ноутонами.
Труди возила вилкой по тарелке с салатом.
— Не знаю, с чего начать.
— Начни с самого начала.
— Это будет слишком издалека.
Я подняла брови.
— Не понимаю.
Сестра со вздохом бросила вилку на тарелку.
— Это Колин, — сказала она.
Какой-то комок страха начал подниматься у меня внутри.
— Что он сделал?
— Ничего, — просто сказала Труди. — Он хороший, порядочный человек. Я его люблю, а он любит меня и обожает Мелани и Джейка. И работает он как вол.
— Тогда в чем дело, Труди?
— Я ему не доверяю. — Труди поставила локти на стол и жалобно посмотрела на меня.
— Ты хочешь сказать, у него любовница?
— Ну конечно, нет. Ему бы это и в голову не пришло. — Труди нетерпеливо тряхнула головой. — Тут не в любовницах дело. Речь о детях. О Боже! — Она приложила к глазам салфетку. — Я сейчас заплачу. Я тушь не размазала?
— Чуть-чуть. — Я протянула руку и вытерла у нее под глазами. Женщина за соседним столиком посмотрела на нас с интересом, но отвернулась, увидев, что я заметила ее взгляд.
— Дело в моей живописи, понимаешь, — вздохнула Труди. — У нас в сарае уже около двухсот полностью готовых бутылок, банок, графинов, бутылей. Я раскрашиваю лампочки, тарелки, стаканы, бокалы — мы покупаем их на распродажах с машин. Дети считают, это здорово — искать разную стеклянную посуду, чтобы мама раскрашивала. И мне нравится это, Милли. Я очень увлекаюсь, постоянно выдумываю что-то новое, новые узоры, и с нетерпением жду, что из этого получится, как это будет выглядеть. Но что мне со всем этим делать, я просто не знаю, — жалобно сказала она.
— Продавай, — живо сказала я. Я все еще не могла понять, в чем проблема. — Колин не предлагал тебе открыть свой лоток, а он бы присмотрел за детьми?
— Предлагал. Но я не доверяю ему, Милли. Я себя из-за этого ужасно чувствую, но я не могу доверить ему детей на целый день. Я боюсь, что он может их ударить, и тогда я просто уйду от него.
Я начала понимать, в чем дело.