Царская охота (СИ)
И он вышел, а я смотрел ему вслед. Да, могет Анна Гавриловна, когда хочет. Анна Гавриловна, а ведь я ее выбрал, чтобы поближе держать к себе… Господи, какой же я идиот, это просто уму непостижимо. Встав, дошел к двери и выглянул в приемную.
— Зайди, — кивнул я встрепенувшемуся Митьке. Когда тот зашел, закрыв плотно дверь, я сразу же задал вопрос. — Михаил Головкин у нас сейчас в Голландии?
— Ну да, сначала и про него, и про Сашку забыли, а потом ты сам, государь, велел оставить их на месте. Вроде они сильно не выступают, да и в деле бунтов голландских мастеровых неплохо себя показали.
— Отзывай обоих. На их место Голицына. И позови мне Гавриила Ивановича, дело у меня к нему появилось.
Глава 11
— Проходи, проходи, Никита Федорович, — я отложил в сторону книгу, точнее рукопись, которую сейчас читал, и указал ему на кресло для посетителей. Волконский осторожно вошел подошел к столу и сел, глядя на меня прямо, но все же чего-то явно опасаясь. У меня на столе, кроме отложенной в сторону рукописи, лежали бумаги, среди которых находился его доклад, от которого я просто в осадок выпал. Почему я считал, что все происходит по-другому? Откуда я это узнал? Не помню. Просто образы из книг, из фильмов слились воедино, но, как оказалось, действительности они не отражали. Даже многие исторические труды, вводили в заблуждение, и потерял почти месяц, чтобы понять, да, то, что отображено в докладе и есть то самое, что на сегодняшней день верно, а я жил все это время в каких-то иллюзиях. Сейчас я был вплотную занят сельскохозяйственными делами, все-таки Россия больше аграрная страна, и с этим пока ничего не сделать. — Вот сижу, Никита Федорович, и вместо того, чтобы делами заниматься, книжку читаю. Дюже уж интересная книжка попалась мне на глаза. «Книга о скудности и богатстве» называется. Иван Тихонович Посошков ее написал. Да ты должен его помнить, он много чего дельного деду моему посоветовал, а потом взял и книгу эту написал, и даже передал вроде бы деду-то, только вот тот почему-то ее не открыл. Стало быть, на дошла она до Петра Алексеевича. А вот самому Посошкову не повезло, написать-то он ее написал, только последствий для себя просчитать не сумел. И все, нет человека, который бы мне сейчас ой как пригодился. А все потому, что основная идея книги — не можешь нормально крепостных содержать, дабы получать максимальную прибыль, а не быков доить — лучше не берись.
— Я помню Ивана Посошкова, — осторожно ответил Волконский. — Он называл все свои теории — меркантилизм.
— Ну, скажем, не он называл подобную теорию меркантилизм, а Антуан де Монкретьен, еще лет сто назад. Он также назвал ее политическая экономия. И вот что я думаю — это очень правильная теория. Не во всем, конечно, она подходит для Российской империи, но основные моменты — вполне. И, как показала практика, когда государство начинает жестко контролировать всю внешнюю торговлю, для начала, это государство сразу же вырывается далеко вперед, как та же Англия.
— И что ты от меня хочешь, государь, Петр Алексеевич?
— Я хочу, чтобы ты, Никита Федорович, ознакомился с этим трудом, а также взял себе за труд ознакомить с ним князя Черкасского. И через, ну скажем, два месяца, я как раз вернусь из Петербурга, мы втроем его обсудим. Ну а сейчас давай вернемся к нашим баранам, — и я вытащил его доклад. — Я все понимаю, что ты мне сейчас скажешь: и что лошадей не хватает, и земля иной раз не родит, и орудий, коими землю крестьянин обрабатывает мало — это все понятно. Не понятно другое, что делается или делалось для того, чтобы данную ситуацию исправить, а также, почему многие поля стоят пустые и зарастают бурьяном, вместо того, чтобы возделываться?
— Так ведь сам сказал, что земля худая… — Волконский решил ответить на самый легкий вопрос из заданных.
— А что, у нас дерьмо внезапно кончилось, чтобы поля те не удобрить? Остерман свои селитряницы только недавно придумал закладывать и подозреваю, что они только недалеко от Москвы сейчас зреют. А остальное? Тверь, — я выхватил первый попавшийся лист из доклада. — Они так вообще землю хоть как-то используют? Ну вот хоть как-то? — я вперил в Волконского немигающий взгляд. — Объясни мне, Никита Федорович, а зачем России тогда столько землицы, ежели рачительного хозяина на них как не было никогда, так, подозреваю и не будет в ближайшее время? — он молча рассматривал стол, не поднимая на меня взгляда. Зачем смотреть, если ответить нечего? Я вздохнул. — Губернаторов сюда. Всех до единого. Начни собирать с дальних губерний, но, чтобы они все в итоге прибыли. Да, предупреди, что, ежели они мне тоже ответить не смогут, то, боюсь, головы полетят. — Он схватил перо, бумагу и принялся быстро записывать поручение, потому что знал: я это поручение не забуду, но никаких указаний на бумаге он не получит. Мне вообще надо за них думать? Я царь, в конце концов, мне затем и нужны министры, чтобы самому над каждой мелочью не сидеть. — Второй вопрос. Дед мой, Петр Великий потратил такую сумму денег, что я вслух произносить ее боюсь, на то, чтобы научить определенную группу посланных в Голландию людишек выращивать не только рожь с пшеницей, но и другие вкусные и полезные растения, — я снова вперил взгляд в Волконского. — Где они? Почему я не вижу среди производимой продукции ничего даже отдаленно напоминающего капусту, лук, чеснок в больших количествах? Почему на земле, которая худая, которая не может ничего хорошего дать, продолжают с упорством, достойным лучшего применения, выращивать все ту же рожь, овсы или пшеницу? Где маис? Он неприхотлив, какой-то урожай можно даже в самый плохой год собрать, не самим сожрать, так скотину накормить?! — я даже привстал со своего места, кипя от злости. Вот это-то и стало для меня полным откровением после прочтения доклада, а именно то, о чем я сейчас говорил. Почему-то я думал, что в России полно огородов и квашенная капустка есть в любой семье. Ага, хрен тебе во все пузо, Петр Алексеевич. Все это, даже редиска росли исключительно на огромном царском огороде, и все. Остальное на столы попадало исключительно обеспеченным людям, если купцы привезут из заграницы.
— Ну… А почему ты меня об этом спрашиваешь, государь, Петр Алексеевич? — внезапно вздернул голову Волконский.
— А кого я должен спрашивать, Никита Федорович? — я сел, а голос мой был словно в меду побывавший. — Кого мне спрашивать? В общем так, я знаю, что вы промеж собой собираетесь и устраиваете посиделки с разбором моих поручений. Вот и передай всей честной компании, что я собираюсь провести тщательную прополку всей этой землицы. Отдельное задание губернаторам: каждый должен привести мне доклад, в котором будет четко указан каждый помещик, проживающий на территории его губернии, с подробным указанием, как и кто ведет хозяйство. Я ведь для чего землю даю в руки, кои кажутся мне надежными? Чтобы хозяин у той земли был. А ежели хозяина у земли нет, ежели у него поля не родят, крестьяне бегут да от голода пухнут, то значит это не хозяин, а враг государства и меня лично как оно есть. Не удивлюсь, ежели узнаю, что такие вражинам из посольств иноземных деньгу заносят, дабы разорить государство и отдать врагам внешним на поругание, — я выдохнул. — И они не только лишаться той земли русской, что разорили, но и к Андрею Ивановичу в гости заглянут, дабы выяснил тот, что это — действительно заговор иноземцев или дурость обычная.
— Иногда бывают обстоятельства…
— Чушь! — перебил я его. — Я не видел ни одной челобитной о том, что возникли «обстоятельства», и что помощь требуется, дабы и себя и крестьян своих прокормить. Или эти обстоятельства писать запрещают? И еще одно поручение тебе, Никита Федорович, подобрать толковых управляющих для государственных земель. Да таких, чтобы каждый понимал, что ему в управление досталось, и при любом моем требовании явиться, каждый должен мне на вопросы ответы дать. Потому как я тоже не лучшим хозяином земель своих себя показываю, ежели на твой отчет глянуть, — я поморщился. — Можешь идти, Никита Федорович, не задерживаю я тебя боле, работы много предстоит, неча зазря штаны просиживать.