Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (СИ)
– Нет, он не этого рейса ждет… – девушка помахала полотенцем, отгоняя насекомых, – он даже не обратил внимание на объявление, словно он его не услышал…
Иосиф Кардозо все отлично услышал. Получив телеграмму о букете сирени, вернувшись на безопасную квартиру в портовом районе, он сказал отчиму:
– Я туда и обратно, но в столицу я вернусь отцом Мендесом… – Шмуэль по приезду должен был появиться в епархиальном управлении:
– Тебя пошлют в монастырь, – объяснил брат, – где тебе приготовят келью. Придется ходить на службы, нести послушание с другими монахами… – Иосиф зевнул:
– Никакой разницы с армией. Если надо ходить, значит, буду ходить, и деньги собирать буду, – он подмигнул брату, – ради вящей славы Господней…
Устроившись на кованом балконе квартирки, профессор Судаков почесал седоватую голову:
– Почему ты хочешь, чтобы Шмуэль, то есть ты, поселился в пансионе? Он приедет сюда в твоей одежде, а к тебе здесь все привыкли… – Иосиф появился в Аргентине с настоящим американским паспортом, где, правда, значилось поддельное имя. Выдавая ему документ, Коротышка поднял палец:
– Комар носа не подточит. Но не стоит с этим документом ходить в американское посольство, если ты понимаешь, о чем я говорю… – начальник мелко рассмеялся. Иосиф беспокоился за паспорта отчима и дяди Мишеля, но его волнения оказались бесплодными. Барон де Лу заметил:
– Милый мой, я на войне… – он отчего-то запнулся, – нашлепал столько паспортов, что их бы хватило всему французскому Сопротивлению… – он бросил на стол две синие книжечки, – смотри, листай, сам президент де Голль не придерется к нашим бумагам… – Иосиф подозревал, что бланки паспортов дядя Мишель получил, пользуясь старыми, партизанскими связями:
– Это как с дядей Авраамом, – понял юноша, – он может поднять трубку и позвонить любому министру и самому Старику. Все правительство с ним воевало, он подписывал Декларацию Независимости…
В Буэнос-Айресе профессор Судаков ходил на рынок, варил куриный бульон и мыл полы в гулкой, просторной квартире, с высокими потолками:
– Ты живи в комнатушках, снятый за казенный счет, – фыркнул отчим, – а мы с Маляром любим удобства, мы пожилые люди. В отличие от тебя, мы здесь с приватной миссией… – Иосиф посещал квартиру почти каждый день. По договоренности с Моссадом, они разделили задания, как выражался Коротышка. Группа, поселившаяся в тесной квартирке, тоже неподалеку от порта, следила за предполагаемым Эйхманом:
– То есть не предполагаемым, – Иосиф захлопнул блокнот, – мы почти точно знаем, что это он… – беглый нацист обретался в рабочем пригороде столицы Аргентины, где он жил в собственном коттедже:
– Двадцать километров к северу от города… – хмыкнул Иосиф, – машины у него нет, он пользуется автобусом… – от остановки до крыльца дома Эйхмана было каких-то пятьдесят метров:
– Улица вечно пустынная, что осложняет дело. На автобусах с ним нам пока ездить нельзя. Не стоит, чтобы он почуял неладное… – посторонняя машина на улице тоже вызвала бы подозрения, но ничего другого им не оставалось:
– Но не сейчас, а когда Коротышка даст окончательное разрешение на операцию, – напомнил себе Иосиф, – хотелось бы убить двух птиц одним камнем, а лучше не двух, а трех… – отчим и дядя Мишель следили за вышедшим на пенсию ювелиром, немцем по происхождению. Они надеялись, что старик выведет их на фон Рабе:
– Коротышка намеревается поймать и Менгеле, – юноша поднялся, – ходят слухи, что он тоже в столице Аргентины… – судя по телеграмме, Шмуэль вез новости:
– Он передает мне букет сирени, – Иосиф оставил медь на столике, – в Чили ему что-то удалось выяснить… – в конце концов, Иосиф согласился с отчимом:
– Так удобнее, пусть Шмуэль остается здесь. Вы правы, в квартале я примелькался, меня считают американским студентом… – Иосиф обсуждал с табачником футбол, флиртовал с девушками за стойкой рабочего кафе. Он посещал бар на углу маленькой площади и сходил на милонгу. Он понимал, что отчим волнуется за Шмуэля:
– Дядя Авраам еще считает нас детьми. Пусть Шмуэль становится студентом, а я приму обличье иезуита. Семейная традиция, так сказать… – динамики захрипели:
– Совершил посадку рейс из Сантьяго. Встречающие, ожидайте пассажиров у ворот номер два… – подхватив саквояж, Иосиф пошел в мужскую уборную.
Буэнос-Айрес
Из коричневого пакета с надписью «Кафе Гиппопотам» упоительно пахло ванилью и дуче де лече. На забрызганной кофе электрической плитке пыхтел антикварный, медный кувшинчик:
– До войны я посещал Иран, – раздался надтреснутый голос, – шахская семья приглашала меня для оценки драгоценностей… – зашаркали старческие ноги, – кувшинчик я купил на тегеранском базаре. Восемнадцатый век, ничего особенного, но вещица милая…
Пакет стоял на растрескавшемся столике эпохи бидермейера. Седоволосый человек ловко разлил по чашкам тонкого фарфора вязкий кофе:
– Немного кардамона, – заявил он, – и никакого сахара. Хотя в Греции предпочитают именно сладкий кофе. С тамошней королевской семьей я тоже был знаком. У них имелись неплохие бриллианты…
Аптекарский комод с маленькими ящичками, тонул в полутьме захламленного магазинчика в узком переулке неподалеку от кафе «Гиппопотам». За стальными жалюзи раздались гулкие удары колокола:
– Церковь у нас красивая… – опустившись на рассохшийся стул, ювелир цедил кофе, – в Сан-Тельмо есть характер. Поэтому я отсюда не уезжаю… – он показал на потолок, – после смерти жены в комнатах царит запустение, но, чтобы выйти на работу, мне достаточно спуститься по лестнице… – он достал из жестяной коробки щепотку табака:
– Курите, – разрешил ювелир, – камни я здесь не держу, а хлам… – он обвел рукой нагромождения старой мебели и дешевого фарфора, – дыма не боится… – зажигалка щелкнула, осветив яркие, голубые глаза, слегка побитые сединой светлые волосы:
– Вы правильно сделали, что приехали сюда, месье Ленуар… – в французском языке ювелира слышался немецкий акцент, – Южную Америку не затронула война, а здешние революции не сравнить с европейскими. Мы, то есть они, обошлись малой кровью… – старик затянулся самокруткой:
– Вся эта дребедень, – поджав тонкие губы, он пошатал спинку стула, – поражена жучком. Но здешней бедноте все равно, они скупают вещи за бесценок… – зашуршал пакет, старик зачавкал чуррос:
– Кафе я помню с юношеских времен… – крошки падали на расстеленную бумагу, – хозяин итальяшка, готовит он неплохо… – засунув морщинистый палец в рот, он поправил протез:
– Как я сказал, по сравнению с нынешней Европой, антикварный рынок у нас в отличном состоянии. Есть прелестные испанские вещицы, семнадцатого, восемнадцатого веков… – он порылся в горе вещей, прикрытой оберточной бумагой:
– Смотрите, редкая штучка. Здесь гравировка, можно прочесть буквы… – изящная надпись складывалась в фамилию. Старик хихикнул:
– Капитан Мозес Коэн Энрикес. Кто мог подумать, что еврей станет пиратом? Он основал республику на острове в Карибском море… – впустив Мишеля в лавку, старик наложил засов на дверь:
– Я торгую только по утрам, – объяснил он, – то есть распродаю остатки барахла… – в углу виднелся проржавевший велосипед. Старик носил потрепанный вязаный жилет и обвисшие брюки:
– Не обманывайся внешним видом, – напомнил себе Мишель, – нацисты пользуются неприметными магазинами, доверенными дилерами… – в Париже он приватным образом навел справки о сеньоре Вебере, вышедшем на пенсию до войны. Управляющий магазинами Картье за деловым обедом покачал головой:
– Тридцать лет назад Вебер считался лучшим в мире оценщиком бриллиантов. Я тогда был юнцом, начинал карьеру, но слово Вебера было решающим в подготовке вещей для аукционов. Он занимался драгоценностями царствующих семей Ирана, Греции, Испании… – в лавке отчетливо пахло сыростью:
– Он врет, – понял Мишель, – камни у него здесь. Он человек старой закалки, он не доверяет банковским ячейкам. У него оборудован доступ в подвал, где стоит сейф. Температура и влажность там самые подходящие для камней… – позвонив Веберу, Мишель представился парижским антикваром, месье Ленуаром: