Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (СИ)

– Остальное дело техники. Я уверен, что у нас все получится… – Шмуэль хотел исчезнуть из Кордобы, но брат заметил:
– Нет. Доберешься до Буэнос-Айреса на поезде, поселишься в дешевом пансионе. Ты нужен для подстраховки, и вообще, – неожиданно уважительно добавил Иосиф, – для прелата ты умный парень. На операции может понадобится лишняя голова… – Шмуэль улыбался:
– Раньше он меня никогда не хвалил. Вообще он изменился, повзрослел на службе. Девчонки закончатся, он женится, я повожусь с племянниками…
Отыскав грелку, натянув на себя одеяло, Шмуэль мирно заснул.
Единственное почтовое отделение Пунта-Аренаса пряталось за выкрашенной облупившейся синей краской, хлипкой дверью. Рядом с чилийским флажком на стойке лежали столичные, недельной давности газеты. Ожидая, пока начальник отделения подготовит телеграфный аппарат, Шмуэль листал запыленные страницы. Судя по всему, новостями в Пунта-Аренасе никто не интересовался:
– Какие новости, – хмыкнул он, – идет третья неделя апреля, а здесь репортаж с церемонии вручения «Оскаров», от начала месяца…
Как и предсказывал отчим, «Бен-Гур», где он трудился историческим консультантом, выиграл больше десятка призов. Шмуэль услышал об успехе фильма в Риме:
– И услышал, и сходил. Фрида рвалась в массовку, но съемки в Израиле запретили из-за религиозного лобби. Палестиной у них стала Италия. Жаль, лента отличная. Папа мог бы протащить половину кибуца в массовку, пользуясь служебным положением…
Обсуждая с Шмуэлем ленту, брат намекнул, что близко знаком с звездой, Хаей Харарит, израильтянкой, снимавшейся в фильме:
– Она его старше на пять лет, но Иосифу это никогда не мешало, – весело подумал Шмуэль, – все его дамы и девицы считают, что он обычный врач, и пропадает в больнице или на вызовах… – о женитьбе брат пока не заговаривал:
– Тупица пошел под хупу в восемнадцать лет, – Шмуэль отложил газету, – но Иосиф никуда не торопится… – вспомнив о Генрике, он подумал об Адели:
– Рауфф ее год держал в Сирии, на горной вилле. Клара именно тогда и родилась, возраст сходится. Но никто не собирается бередить прошлое, да и Адель наверняка не видела подружки или жены Рауффа. Он утверждает, что давно овдовел… – заявлениям Рауффа была грош цена, но мать Клары Шмуэля совершенно не интересовала:
– Девочка не подозревает, кто такой ее отец на самом деле, – с горечью подумал он, – ей предстоит узнать, что она дочь нациста, убийцы десятков тысяч людей… – слушая рассказы Рауффа о Милане и Флоренции, Шмуэль вспоминал Михаэля Леви:
– Именно по приказу Рауффа арестовали евреев Северной Италии, отправили их в тюрьмы, а потом в Польшу, в лагеря. Михаэль спасся, у него родился сын, но он потерял отца и мать, лишился сестры… – Шмуэль вздохнул:
– Никакой жалости к нацистам быть не может. Он тоже… – священник сглотнул, – тоже был все равно, что нацист. Мама правильно сделала, что от него избавилась… – при жизни матери они никогда не спрашивали ее о судьбе их отца:
– Понятно, что она его убила. Труп, наверное, сбросили в море. Никто никогда его не найдет и хорошо, что так… – с дядей Авраамом они тоже ничего не обсуждали, но Шмуэль подозревал, что отчим знает о случившемся с Давидом Кардозо:
– Однако нам он ничего не скажет. Старики вроде него или тети Марты вообще похожи на кремень. Они даже о войне не говорят, но это их право… – сводная сестра считала отца героем. Ни Шмуэль, ни Иосиф не собирались разубеждать Маргариту:
– Пусть его портрет висит в музее, то есть бывшем нашем особняке, пусть сад продолжает носить имя Кардозо… – он взглянул на часы над стойкой, – в конце концов, он мертв, какая теперь разница… – колокольчик на двери звякнул.
На Шмуэля повеяло морским ветром. Высокая девчонка в коротковатом ей пальтишке цвета клюквы влетела в отделение. Темные кудри прикрывала вязаная шапка:
– У Маргариты такая была в Мон-Сен-Мартене… – заметив Шмуэля, девочка покраснела, – тетя Элиза брила ей голову наголо, чтобы немцы не догадались о ее еврейской крови. Хотя в поселке никто, конечно, ничего бы не сказал… – он поклонился:
 
– Добрый день, сеньорита Гутьеррес, – девочка смутилась, – мы виделись на асадо у вашего отца… – она опустила большие глаза в длинных ресницах:
– У тети Клары глаза такого цвета, – вспомнил Шмуэль, – и у Сабины. Девчонка вообще смахивает на тетю Клару… – на запястье она носила массивный серебряный браслет. Шмуэль сразу понял, что перед ним арабская безделушка:
– Я видел эту Клару, – пришло ему в голову, – точно, в Старом Городе. Я еще не крестился, мы с Иосифом шли в армию… – девочка лукаво улыбалась:
– Я вас помню, святой отец, – она хихикнула, – вы тогда навещали Иерусалим, да? Папа сказал, что вы американец… – Шмуэль скрыл облегченный вздох:
– Слава Богу, я только довел ее до Храма Гроба Господня, и все. Я не распространялся о том, где я живу, откуда я… – он кивнул:
– Именно так. Я приезжал в паломничество. Ты повзрослела, я тебя не узнал… – она похлопала ресницами:
– Я еще расту, мне только одиннадцать… – девочка зачастила:
– Я пришла за письмом от моего друга, Адольфо. Он гостил у нас с дядей на Пасху. Ему тринадцать лет, но мы близкие приятели… – почтмейстер со значением откашлялся:
– Сеньорита Гутьеррес, существует очередь. Святой отец отправляет телеграмму… – Шмуэль отмахнулся:
– Я никуда не тороплюсь, сеньор… – служащий приосанился, – отдавайте сеньорите Гутьеррес ее весточку… – он протянул руку над стойкой:
– Тринадцать лет. Кто, в сорок седьмом году мог назвать мальчика Адольфом? Понятно кто, беглые нацисты… – голубые глаза незаметно обшарили конверт:
– Адольфо Ритберг. Ритберг фон Теттау, – он подумал о рассказах Рауффа:
– В Аргентине у него много друзей. Кольцо в чистку отдали в Буэнос-Айресе. Мы движемся в нужном направлении. Может быть, Ритберг и есть Максимилиан… – перед глазами закачалась эсэсовская фуражка, раскинул крылья серебряный орел:
– Он сам приехал в приют, Маргарита успела убежать, а нас отправили в Льеж, в гестаповскую тюрьму. Его брат, Ангел Смерти, встречал вагон с нашей группой в Аушвице. Он дал Тупице конфету, а Генрик ее выплюнул. Интересно, как выглядит этот Ритберг фон Теттау? Впрочем, мы скоро все узнаем…
Запомнив все, что требовалось, он вежливо протянул девочке конверт: «Прошу вас сеньорита Гутьеррес».
  
Кордоба
 
Девушка за стойкой кафе в углу беленого зала аэропорта Кордобы давно бросала косые взгляды на молодого человека, устроившегося под афишей голливудского хита, как стали писать даже в испанских газетах. Юноша в точности напоминал героя ленты, Бен-Гура:
– То есть Чарлтона Хестона, – поправила себя девушка, – он, кажется, тоже американец…
Кофе молодой человек заказал на бойком испанском языке, но с заметным акцентом. На соседний стул он водрузил потрепанный рюкзак из поцарапанной кожи. На лямке болтался стальной термос. Молодой человек носил синие джинсы, мятую куртку оливкового хаки и холщовые кеды. Расстегнутая на груди рубашка светила белизной. На загорелой шее сверкал медный крестик:
– Он католик, – подумала девушка, – наверное, турист. У американцев всегда много денег… – молодой человек не выглядел богачом, но вещи у него, хоть и подержанные, отличались качеством. Он шевелил губами, углубившись в местную газету, La Voz. В кармане рюкзака девушка увидела сложенную Buenos Aires Herald:
– Точно, турист. Или, может быть, он приехал изучать язык в университете… – университет Кордобы, открытый иезуитами, был старейшим в стране:
– Но тогда бы он не сидел в аэропорту, а взял бы такси и поехал в город. Или он ждет приятеля… – кусая румяный чуррос, юноша зашелестел страницами студенческой записной книжки. Динамик над стойкой захрипел, ленивый голос диспетчера сказал:
– Вниманию встречающих. Рейс из Сантьяго ожидается через четверть часа, ворота номер два… – всего в аэропорту ворот было четыре. Несмотря на начавшуюся осень, здесь, на севере, было еще тепло. Вокруг медленно крутящегося вентилятора кафе метались мухи: