Стрела в печень (СИ)
Нда! Не удалось. Вот, совсем не удалось.
Глава 24
Событие пятьдесят седьмое
Одним достается наследство, другим — наследственность Яна Джангирова
Иван Яковлевич выгнал слугу ливрейного решившего снять с него штаны. Извращенец хренов. Так с порога и объявил:
— Вашество, портки си ву пле.
— Горшок принеси и свободен. — Винишка было много. Даже шампанское было. Кислое, противное, ещё и дрожжами пованивало. Ну, не дрожжами, так — процессом брожения.
Брехт полный почти горшок наполнил и передал «французу» золотому этому. Осчастливил. После чего спокойно завалился в перины, сто процентов с клопами, а может и с бельевыми вшами. Чего уж. Можно и на полу поспать в одеяло завернувшись, только разве это клопов остановит. Найдут по запаху. Перегар тот ещё.
Спал Иван Яковлевич тяжело, второй кусок пирога рыбного был лишним. И шампанское ещё это изжогу вызвало…
— Мой принц⁉ — Брехт распахнул глаза. Над ним в белом саване стояла смерть. Странно. Иван Яковлевич был на все сто десять процентов уверен, что смерть должна быть с косой. Сам не видел, но раз все говорят, то так и должно быть. Народ врать не будет. А эта была с бутылкой приличной такой пузатой, на литр, и с розочкой в другой руке. Бутылкой уже размахнулась, чтобы по голове герцогской хряснуть. И розочка, это не цветок — это разбитый фужер, хищно поблёскивающий в тусклом свете почти догоревшей свечи.
Ну, смерть, там или не смерть, но десятилетия тренировок пригодились, Брехт запустил в сторону нечисти подушку, перекатился через кровать и свалился с неё. Бабах. Нет, не саданули по нему из мушкета. Это с ночного горшка слетела крышка и заплясала по мрамору пола, а Брехт от неожиданности отпрянул и головой попал по самому горшку, в глазах сверкнули искры и во рту появился солёный привкус крови. А горшок покатился грохоча.
— Мой принц? — Бабах. Это бутылка у смерти выпала и разбилась о мраморный пол. Бабах. Это и розочка выпала, разлетаясь на мелкие осколки.
— Чтоб, вас! — Иван Яковлевич вскочил и бросился к стулу, на который сгрузил штаны и кафтан с камзолом, там же и пояс был с адмиральским кортиком.
Раз и кортик уже в руке, Брехт обернулся и смог, наконец, взглянуть смерти в глаза.
— Что старая, не вышло⁉ Иегудиил, мать твою, что за фокусы⁈
— Иоганн⁈ — Брехт уже был рядом с сидящей на полу теткой в белом саване.
— Мать вашу, Родину нашу! Ружа? — На полу в луже красного вина сидела княгиня Вишневецкая.
— Мой принц! Что случилось? — попыталась подняться дивчина.
Брехт её за руку протянутую стал приподнимать, и тут в мигающем свете тонкой восковой свечи увидел, что весь пол сверкает осколками бутылки и фужера. Пришлось присесть чуть и принять Ружу прямо на плечо, при этом в самую последнюю секунду, когда уже почти выпрямился, панёнка дернулась и шаткое равновесие улетучилось. Плюхнулся Иван Яковлевич на спину. Повезло. За этой спиной была кровать с периной. В неё оба и упали. Брехт головой на пузу Руже.
— Ой!
— Пардон, мадам. — О, и французский с перепугу попёр.
— Герцог у меня к вам дело, — попыталась выкарабкаться из-под него хозяйка дворца.
— Чью жизнь нужно вам, прекрасная княгиня. Кто ваш враг? — пошутить попытался Иван Яковлевич, но Ружа приняла за чистую монету.
— Нет! Ни надо никого убивать. Наоборот нужно.
— Вона чё? — Брехт освободил княгиню, помог сесть на перинах и сам рядом присел. — Я не архангел, оживлять не умею. Могу тут друга попросить, но он жмот, редко мои просьбы выполняет.
— Не надо никаких мертвецов оживлять, нужно изнасиловать меня…
— Ик! — Всё страньше.
— Нужно чтобы я понесла от тебя, мой принц.
— Твою ж налево! Неожиданно.
— Мне цыганка нагадала, что муж скоро умрёт, и тогда всё имущество его достанется дочери и зятю. Это уже не она сказала, а подкупленный мной душеприказчик. Он за тысячу злотых поделился со мной содержимым завещания. Если у меня не родится наследника, то в случае смерти мужа всё достаётся детям старшей дочери и младшей.
— А естественный процесс…
— У князя дисфункция! — послышалось.
— У князя немочь мужская.
— Так если родится ребёнок, то…
— Нет. Не совсем немочь, когда пьяный и мяса много съел он пытается. Сегодня попытался. А потом уснул. Мне нужно чтобы вы подарили мне именно сегодня ребёнка, мой принц.
— Так я напился прилично, ещё даун какой родится. — Да, уж чего, изнасиловать Ружу не самая неприятная работа в мире. Не золотарём работать. Так, на автомате, брякнул.
— А я вам несла ещё вина рейнского…
— Обойдёмся, — пить свинец не хотелось. Сегодня старался пить белые сухие вина. Оттого, видимо, и изжога. Кислятина. Уксус уксусом.
Брехт потянулся к подолу княгини, а она ему хлоп по рукам.
— Не понял?
— Я лягу и под зад подушку положу, так повитуха сказала.
— Другой бы спорить стал и… Ложись.
Ружа была как любовница — хрень полная. Не толстая, а хрень полная. Не стонала, не дергалась, лежала и ворон считала. Глаза золотые закрыты, так и полутьма, всё одно бы не видно было. Брехта это разозлило, и едва один раз закончив, он преступил к повтору попытки. Вдруг хоть в этот раз застонет, разогреется. Раскочегарится. Не исполнилось желание. Ружа осталась холодна, как Снегурочка.
Ушла Ружа. Вызвала слугу, видимо, после, и он вместе с дивчиной в сарафане навели порядок в комнате. Стекло собрали, подмели, вино затёрли и удалились. Иван Яковлевич, хмыкая от неожиданного приключения и злясь на себя и на княгиню, улёгся спать, но сон не шёл.
— Ваше высочество? Вы спите? — Брехт открыл глаза. Едрит — Мадрит! Ещё одна смерть, и эта с косой, с чёрной толстой косой на груди. Между двумя приличными такими титьками. Ну, из-под савана торчащих.
— Екатерина? — день открытых дверей какой-то.
— Ваше Высочество у меня к вам просьба…
— Да, ну, нафиг! Позвольте угадать мадам?
— Не нужно гадать. Пусть другие гадают. Действуйте, Иоганн!
Нда. Падчерица побила мачеху сто раз. Брехт думал, что Дарьюшка Бенкендорф — это такое редкое исключение. Не выпускают почти таких женщин. Ошибся. Екатерина Замойская даже Дарьюшку превосходила в разы. Просто тигрица. Ну, и кроме того, оказалось, что движет ею вовсе не страсть — страсть — это прилагательное. Есть трезвый расчёт, а что при этом оба участника сделки получают удовольствие, так здорово же. В перерыве, длившемся всего несколько минут, падчерица рассказала историю похожую на историю мачехи. Ей тоже сообщили об завещание.
— Так вроде половина денег и так достанется тебе, киска? — не понял Иван Яковлевич.
— Нет!
— Что нет? Не достанется или не половина?
— Деньги, земли, драгоценности, замки и дворцы достанутся не мне, а этому старому кретину — моему мужу, который уже пять лет не заходил ко мне в спальню.
— И?
— По завещанию отца, если у меня не родится наследник, то всё достанется роду Замойских.
— Но, если муж к вам… — та же самая ситуация, как и с Ружей.
— Завалился сегодня пьяная скотина. Попытался. Тьфу. Старый урод вонючий. Не будем о нём. Мне скоро нужно уходить. Продолжим, ваше высочество. Р-р-р!
Событие пятьдесят восьмое
Мы расплачиваемся за ошибки предков, так что вполне справедливо, что они оставляют нам на это деньги. Дон Маркис
Колонии не перестают быть колониями оттого, что они обрели независимость. Бенджамин Дизраэли
День начался так же суматошно, как и закончился. Суматошно? Нет, не то слово. Неожиданно? Экстраординарно? Фантастически? Всё не то. День начался так же классно, как и закончился. Екатерина это что-то с чем-то. Именно такой же новостью было и утро начато. Только Брехт провалился в перину и сон, после ухода дочурки, как его принялись расталкивать.