Новые приключения Гулливера

По счастью, тюремщик обладал не очень зорким глазом. Невнимательно осмотревшись, он зашагал дальше, что-то бормоча под нос. Я же с облегчением перевел дух, спрятал окровавленный тесак в ножны и вновь обратился к лестнице. Только сейчас я заметил, что между ступенями и стеной, к которым они прилегали, было пространство примерно в два фута шириною — с точки зрения бробдингнежца-великана, ничтожная щель. Щель эта была забита землей столь плотно, что представляла собою настоящую дорогу, хотя и достаточно крутую, но вполне пригодную для подъема. Воспрянув духом, я приступил к восхождению в кромешной темноте. Тесаком я пользовался при этом так, как пользуются своими посохами слепцы, — постоянно постукивал им вокруг себя, прежде чем сделать шаг. Разумеется, это изрядно замедляло путь, зато избавляло от опасности сорваться с узкой тропы и серьезно покалечиться. Впрочем, несколько раз и тесак не помог и я падал — к счастью, оставаясь на тропе, но вконец исцарапав руки и сбив ноги. Тем не менее, оказавшись наконец на свежем воздухе и отдохнув немного, я решил во что бы то ни стало осмотреть место происшествия. Во-первых, выход из подземелья находился относительно недалеко от лужайки, о которой говорил Бедари, всего лишь в полумиле. Во-вторых, ночная тьма уже отступила; при этом в столь ранний час можно было не опасаться появления придворных или дворцовой челяди. Разумеется, дело представлялось не таким простым, ведь маленькая по бробдингнежским представлениям лужайка была в два раза больше самого большого полкового плаца в Англии. И наконец, в-третьих, лужайка находилась как раз между зданием, в подземелье которого была устроена темница для особо опасных преступников, и особняком, отведенным для проживания фрейлин. Я должен был всего лишь сделать относительно небольшой крюк — не более полумили.
Конечно, Глюмдальклич — я был уверен в этом — не сомкнула глаз нынешней ночью. Ей ведь пришлось беспокоиться и о своем возлюбленном и обо мне, подопечном. Но я полагал ее вполне здравомыслящей девушкой и надеялся, что ее беспокойство окажется не столь сильным, чтобы поднять тревогу и тем самым выдать мое отсутствие. Словом, поразмышляв так короткое время, я повернул не к той части здания, в котором находилась спальня моей нянюшки, а к двери, ведущей наружу — в парк.
Вскоре я стоял в высокой траве, доходившей мне до пояса, и придирчивым взглядом осматривал окрестности. Чтобы лучше сориентироваться, я взобрался на лежащий валун, а с него — на толстую ветку куста, росшего рядом. Теперь площадка была как на ладони. Косые лучи восходящего солнца способствовали тому, что все неровности выглядели четче и резче.
Примерно в ста ярдах к востоку трава, казавшаяся отсюда настоящим лесом, хотя и низкорослым, была примята и поломана, напоминая бурелом, — так, словно там недавно лежало что-то огромное и чрезвычайно тяжелое. Участок образовал неправильный вытянутый прямоугольник размерами примерно двадцать-двадцать пять ярдов на восемь-девять. Я сразу догадался, что вижу именно то место, где лежал убитый Цисарт. Но эта своеобразная проплешина не была единственной. К ней вели несколько похожих, но значительно меньшего размера, причем форма их была такова, что можно было предположить: сначала тут прошел один человек, а затем — еще один. С другой стороны тянулась вереница проплешин чуть меньшего размера.
В отдалении, у края лужайки, трава тоже была вытоптана, причем явно несколькими парами ног. И именно от этого места шли следы, перекрывавшие частично первую цепочку.
По некоторому размышлению я предположил, что первые следы были следами самого Цисарта, следы меньшего размера оставил Бедари, когда пришел сюда и наткнулся на тело фрисканда. Можно было видеть и то, как он отскочил и постарался скрыться, вернувшись в ту же сторону, откуда пришел. Что же до вытоптанного края лужайки — тут, по всей видимости, постарались караульные, обнаружившие убитого и поднявшие тревогу. Один из них приблизился, чтобы рассмотреть тело. Его следы частично и перекрывали следы Цисарта. Во всяком случае, логично было представлять картину случившегося именно так.
 
Спустившись с ветки на землю, я зашагал в том направлении. Я хотел успеть тщательным образом осмотреть место происшествия. А солнце с каждой минутой поднималось все выше, и вскоре здесь должны были появиться многочисленные садовники, присматривающие за королевским парком. Разумеется, они живо приведут в порядок лужайку, и я не увижу ничего, кроме подстриженной травы.
Пробираться сквозь травяные стебли оказалось непростым делом. Некоторые из них достигали в высоту пять, а то и семь футов, и я то и дело вынужден был прибегать к помощи тесака.
Измазавшись с ног до головы травяным соком и немного затупив тесак о толстые тугие стебли, я дошел до огромной проплешины, оставленной телом убитого, и немедленно приступил к осмотру. Своеобразная площадка, оставленная упавшим фрискандом, как я и предположил с самого начала, оказалась в длину двадцать три ярда и в ширину восемь с половиной ярдов. Я порадовался тому, что не утратил глазомер.
Со стороны казарм — откуда, по всей видимости, пришел Цисарт, стебли были поломаны в меньшей степени, чем с противоположной. Размышлять над тем, что это означало, я не стал. Времени в моем распоряжении было слишком мало. Почти бегом добежал я до ямы, черневшей в дальней половине лужайки. Она была узка и достаточно глубока, а траву вокруг нее сплошь покрывали крупные бурые пятна, каждое размером два-три дюйма. Я сообразил, что вижу капли засохшей крови фрисканда; яму же оставило острие шпаги, вышедшей из его груди. Чтобы измерить глубину этого следа, я воспользовался одним из сломанных стеблей. Измерение показало, что шпага вошла в землю на целый ярд.
Затем я прошел к узкой стороне площадки — туда, где трава была примята сильнее. Меня заинтересовали несколько примятых травинок, которые ранее находились как раз рядом с губами убитого. На них осталось несколько капель кровавой и тоже засохшей пены, выступившей, по всей видимости, в момент злодейского убийства. Мне показалось странным, что здесь кровь по цвету отличалась от той, которая брызнула из самой раны. Кроме того, мне показалось, что пятна, помимо запаха крови, сохранили еще какой-то запах, показавшийся мне смутно знакомым. Он был вполне явственным для меня, но вряд ли на него обратил бы внимание туземец. Как я уже говорил, великаны были куда менее чувствительны к звукам и запахам, чем я, что, впрочем, нисколько меня не удивляло. Я помню, как мой знакомый лилипут однажды сказал, что с трудом преодолевает отвращение, которое вызывает у него запах моего тела (хотя я старался соблюдать чистоту), а от слов моих, если я не говорил шепотом, он постоянно глох, даже находясь на значительном от меня расстоянии. Оказавшись в мире существ, настолько же превосходивших меня размерами, насколько я — лилипутов, я испытывал то же самое. На всякий случай я отрезал тесаком кусок травинки, а затем повторил то же самое с травинкой из середины лужайки. Оба куска размерами примерно два дюйма на два я аккуратно положил в кошель, висевший на поясе.
Судя по высоте солнца весь осмотр занял не менее двух часов. Надо было торопиться: вдали уже слышались голоса садовников и лай их собак. С последними мне хотелось встречаться менее всего. Перед тем, как покинуть парк, я измерил следы — и Цисарта, и Бедари, и того караульного, который, как я предположил, приближался к телу и частично перекрыл следы фрисканда. Первый оказался длиною 12 футов 6 дюймов, второй — 15 футов и 9 дюймов, третий — ровно 13 футов. При измерении следов Цисарта я обратил внимание на то, что они выглядели не совсем обычно — словно фрисканд перед каждым шагом медлил, в связи с чем чуть покачивался с каблуков на носки. Это показалось мне странным, и объяснить такое поведение я не мог. Еще раз пройдя по следам фрисканда, я обратил внимание и на то, что между следами трава тоже была заметно примята. Не в такой степени, как под сапогами офицера, но вполне заметно для меня — опять-таки, в силу большей остроты зрения. Поколебавшись, я собрал две охапки поломанных и смятых травинок: одну — из характерных для очевидных следов Цисарта, вторую — для едва заметных.