Неразведанная территория (сборник)

— Я не знаю, — сказал доктор Онофрио. — Я вообще не нашел номер. — Он грустно посмотрел на ключ. — Они дали мне номер 12–82, а в этом отеле последний — 75.
— Кажется, мне хочется пойти на семинар по хаосу, — сказала я.
Самая большая трудность, с которой сегодня сталкивается квантовая теория, не связана с ограничением возможностей измерительной аппаратуры или парадоксом Эйнштейна-Подольского-Розена. Самое главное в том, что у нас нет парадигмы. У квантовой теории нет ни работающей модели, ни образа, точно ее определяющего.
Из обзорного доклада доктора Геданкена
В номер я попала уже около шести — после непродолжительной перепалки с коридорным/актером, который не мог вспомнить, где он оставил мой багаж. Вещи, спрессовавшиеся за время пути, пройдя коллапс волновой функции, вывалились из чемодана, как только я его открыла, — совсем как полуживая-полумертвая кошка Шредингера.
К тому времени, когда я раздобыла утюг, приняла душ, отказалась от мысли гладить вещи, «тусовка с закуской» благополучно завершилась, и доктор Онофрио уже полчаса как говорил свое вступительное слово.
Я тихонько открыла дверь и проскользнула в танцзал. У меня еще оставалась надежда, что они задержатся с открытием конференции, но некто мне неизвестный уже представлял докладчика: «…и вдохновляет всех нас на дальнейшие исследования в этой области».
Я тихо опустилась в ближайшее кресло.
— Привет, — сказал Дэвид. — Я везде тебя искал. Где ты была?
— Не в музее восковых фигур, — прошептала я.
— Ну и зря, — прошептал в ответ Дэвид. — Это грандиозно. У них там Джон Уэйн, Элвис и Тиффани, модель/актриса с мозгом горошина/амеба.
— Ш-ш-ш, — сказала я.
— …мы сейчас услышим доктора Рингит Динари.
— А что случилось с доктором Онофрио? — спросила я.
— Ш-ш-ш, — сказал Дэвид.
Доктор Динари была очень похожа на доктора Онофрио — невысокая, шарообразная, с усами, в широком балахоне всех цветов радуги.
— Я сегодня буду вашим гидом в новом, незнакомом мире, — сказала она. — Это мир, где все, что вы считали известным, где весь здравый смысл, вся общепризнанная мудрость должны быть отвергнуты. Мир с другими законами и, как может показаться, мир вообще без всяких законов.
Она и говорила совсем как доктор Онофрио. Точно такую же речь он произнес два года назад в Цинциннати. Интересно, может, он подвергся какой-нибудь странной трансформации, пока искал комнату 12–82, и теперь стал женщиной?
— Прежде чем перейти к дальнейшему, я бы хотела спросить: кто из вас уже протуннелировал?
Ньютоновская физика использует в качестве модели машину. Образ машины со всеми ее взаимосвязанными частями: колесиками и шестеренками, со всеми ее связями и эффектами — это именно то, что делает возможным осмысление ньютоновской физики.
Из обзорного доклада доктора Геданкена
— Ты знал, что мы не там где надо, — прошипела я Дэвиду, когда мы выбрались оттуда.
Когда мы уже готовы были выскользнуть из зала, доктор Дарин стояла, протянув руку с развевающимся радужно-полосатым рукавом, и взывала голосом Чарлтона Хестона: «О маловерные! Останьтесь, только здесь вы познаете истинную реальность!»
— Действительно, туннелирование многое объясняет, — усмехнувшись, сказал Дэвид.
— Послушай, если открытие не в танцзале, то где все?
— А ну их… — сказал Дэвид. — Хочешь, пойдем посмотрим Архив Конгресса? Здание, как кипа пластинок.
— Я хочу пойти на открытие.
— А прожектор на крыше сигналит азбукой Морзе «Голливуд».
Я подошла к стойке регистрации.
— Чем могу быть полезна? — сказала служащая. — Меня зовут Натали, и я…
— Где сегодня заседание МККФ? — сказала я.
— В танцзале.
— Держу пари, ты сегодня еще ничего не ела, — сказал Дэвид. — Я куплю тебе рожок с мороженым. Здесь самое знаменитое кафе, которое торгует точно такими же рожками с мороженым, какой Рейн О'Нил купил Татум в «Бумажной Луне».
 
— В танцзале протуннелировавшие, — сказала я Натали. — Я ищу МККФ.
Она потыкала по клавиатуре.
— Простите, но на них тут ничего нет.
— Как насчет Китайского театра Граумана? — сказал Дэвид. — Ты хочешь реальности? Хочешь Чарлтона Хестона? Хочешь увидеть квантовую теорию в действии? — Дэвид схватил меня за руку. — Пойдем со мной, — сказал он серьезно.
В Сент-Луисе я прошла коллапс волновой функции, так же как моя одежда, когда я открыла чемодан. Я покончила со всеми этими прогулками по реке тогда, на полпути к Новому Орлеану. Теперь все повторялось. Я обнаружила, что уже прогуливаюсь по двору Китайского театра Граумана, ем мороженое и пытаюсь попасть ногой в след Мирны Лой.
То ли она была карлицей, то ли бинтовала ноги с младенчества. С отпечатками Дебби Рейнольдс, Дороти Ламур и Уоллес Бири тоже ничего не вышло. По размеру мне подошли только следы Дональда Дака.
— Это как карта микрокосмоса, — сказал Дэвид, поглаживая шершавые цементные квадраты с надписями и отпечатками. — Посмотри, повсюду эти следы. Мы знаем, здесь что-то было. Почти везде эти отпечатки одинаковы, но каждый раз перед тобой выскакивает вот это. — Он опустился на колено и ткнул в отпечаток кулака Джона Уэйна. — Или вот это, — и он шагнул к киоску и ткнул в отпечаток, оставленный Бетти Грейбл, — и мы можем различить подписи, но к кому обращено «Сид», все время появляющееся то тут, то там? И что это означает?
Дэвид указал на квадрат Реда Скелтона. На нем надпись: «Спасибо Сиду, ай да мы».
— И ты все думаешь, что нашел парадигму, — продолжал Дэвид, переходя на другую сторону. — Но квадрат Вэна Джонсона как котлета в сандвиче между Эстером Уилльямсом и Кантинфласом, и кто такая, черт возьми, Мэй Робсон? И почему все вот эти квадраты вообще пусты?
Он провел меня за галерею звезд — лауреатов «Оскара». Портреты в жестяных рамах висели на подобии киноэкрана, сложенного в гармошку. Я оказалась в складке между 1944 и 1945 годами.
— И, словно этого всего недостаточно, ты внезапно обнаруживаешь, что стоишь на площади. Ты даже не в театре.
— И по твоему мнению, именно это происходит и в квантовой теории? — сказала я слабым голосом. Я вжалась в Бинга Кросби — «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильме «Иду своим путем». Ты думаешь, мы еще не в театре?
— Я думаю, мы знаем о квантовой теории не больше, чем о Мэй Робсон по отпечаткам ее ног, — сказал Дэвид, прильнув к щеке Ингрид Бергман (лучшая женская роль в «Газовом свете») и отрезав мне путь к отступлению. — Я не думаю, что мы понимаем хоть что-нибудь в квантовой теории, туннелировании и в принципе дополнительности. — Он наклонился ко мне. — И в страсти.
Лучшим фильмом 1945 года был «Потерянный выходной».
— Доктор Геданкен это понимает, — сказала я, протискиваясь между лауреатами «Оскара» и Дэвидом. — Ты знаешь, он собирает исследовательскую группу для большого проекта по осмыслению квантовой теории?
— Знаю, — сказал Дэвид. — Хочешь посмотреть кино?
— В девять семинар по хаосу, — сказала я, перешагнув через братьев Маркс. — Мне пора возвращаться.
— Если тебе нужен хаос, лучше оставайся здесь, — сказал Дэвид, остановившись посмотреть на отпечатки ладоней Ирены Дунн. — Мы могли бы сходить в кино, а потом поужинать. Тут рядом кафе, где подают картофельное пюре, которое Ричард Дрейфус превратил в Башню Дьявола в «Столкновении».
— Мне нужен доктор Геданкен, — сказала я, для вящей безопасности отступая к тротуару. Я оглянулась на Дэвида. Он уже перешел на другую сторону и разглядывал автограф Роя Роджерса.
 
— Ты смеешься? Он в этом разбирается не лучше нашего.
— Ну, он, по крайней мере, пытается разобраться.
— Как и я. Проблема в том, как может один-единственный нейтрон интерферировать сам с собой и почему здесь только два отпечатка копыт Триггера?
— Без пяти девять, — сказала я. — Я пошла на семинар по хаосу.