Поправка курса (СИ)

Все молодцы!
Аплодисменты, наконец, стихли, раздалась музыка. Началось главное — фильма.
Дверь открылась, вошла старушка. Та еще старушка, конечно. Мария Федоровна. Нет, не императрица-мать, бери выше: Мария Федоровна Морозова.
Я вскочил:
— Добрый день, сударыня!
Морозова не ответила, молча подошла поближе и поклонилась в пояс.
— Э… А… — я решил, что лучше всего подойдут смущение и растерянность.
— Поклон тебе за Савву. Боялась я за него, что с пути собьется, а теперь не боюсь, теперь вижу — нашёл он себя. Должница я твоя по гроб. Обращайся, — и она, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла.
Да… Есть женщины в русском купечестве. Думаю, что не меньше, чем успехам Саввы на поприще синематографа, Мария Федоровна рада разрыву сына с Андреевой. То есть с Мэри Дрим. И в том и видит мою заслугу.
И опять открылась дверь, и опять вошла женщина. Ольга Леонардовна.
И я опять вскочил:
— Рад вас видеть, сударыня!
— Нет ли у вас вестей от Антона Павловича? — спросила Книппер.
— Нет. Россия и Япония сейчас в состоянии войны, потому лишний раз письма не напишешь. Долго идти будет, через Америку-то.
— Я так за него волнуюсь!
— Голубушка, мне доподлинно известно, что со здоровьем у Антона Павловича всё хорошо.
— Ах, причём здесь здоровье! Он же в ужасной Японии, среди врагов!
— И здесь могу успокоить вас. Он не среди врагов, а среди наших воинов, которых превратности войны довели до плена. Наши воины относятся к Антону Павловичу с искренней любовью.
— Но японцы, эти узкоглазые макаки!
— И японцы уважают Антона Павловича, и, без преувеличения, относятся к нему с почтением. Он ведь и японцев лечит безотказно, такой Антон Павлович человек. Дочь губернатора префектуры вылечил. Потому смею вас заверить — Чехову в Японии ничего не грозит.
— Но как же это… Почему он не открыл госпиталь у нас, на нашей земле? А теперь о нём пишут всякое, чуть ли не изменником считают!
— Это пишут люди глупые и недалёкие. Антон Павлович, конечно, большой писатель, но в историю он войдет как человек, спасший множество русских солдат. Ему памятники будут ставить. И в Москве, и в Петербурге, и в Японии.
— Это когда будет… А сейчас… Меня, меня обвиняют в том, что я вышла замуж за непатриота! Это так тяжело!
Тут я промолчал. Да, Ольге Леонардовне непросто. В театре обошли главной ролью в одном спектакле, а теперь и в другом, да и публика шикает. Но не потому, что Чехов в Японии, а просто такая полоса в жизни артистки. И еще с деньгами… После того, как Савва увлекся синематографом и стал вкладывать капитал в него, с деньгами в театре стало не так, чтобы хорошо. И Чехов распорядился, чтобы все полагающиеся ему отчисления шли в Красный Крест. Вот и тревожится. К тому же у Андреевой, у Мэри Дрим, всё, напротив, отлично. Успех, обожатели, да и гонорары побольше, чем в театре. Ну, и покровитель, да. Я.
— Может быть… Я бы могла сыграть в какой-нибудь фильме, — наконец произнесла главное Книппер.
— И очень может быть, — ответил я.
— У вас найдется для меня…
— Голубушка, я в искусстве полный профан. Я не занимаюсь постановкой фильмы. Это к Сувориным, отцу и сыну. Уверен, что артистка такого великого таланта, как вы, украсит любую сцену. В том числе и сцену электротеатра. Если вы желаете, я намекну им о вашем интересе к синематографу, и уже они обратятся к вам.
Ушла и Книппер. Для «Пегаса» она — хорошая находка. Мэри, конечно, возмутится, но когда я скажу, что нам нужна артистка на возрастные роли, тут же успокоится. Одно дело — затмевать на расстоянии, а другое — в одной фильме.
Снова бурные аплодисменты. Фильма закончилась.
Время банкета.
  
Глава 23
 
23
6 января 1905 года, четверг
Санкт-Петербург
— А он, Чёрный Злодей, значит, тихоней прикидывается. Святым человеком. Глаза в небо, будто с Господом разговаривает. А сам чуть что — человека на тот свет спроваживает. Китайской боксой. Его главный стражник совсем было раскусил, а злодей раз — рукой ткнул в шею, и всё, нет начальника стражи…
 
Я сидел в трактире невысокого сорта, для публики самой простой: спивающихся с круга учителей, мастеровых средней руки, мелких чиновников, лиц без определенных занятий и им подобных. Сидел за кружкой скверного разбавленного пива и слушал пересказчика. Их, пересказчиков, породил синематограф. При всей доступности электротеатр всё ещё не для всех. Электротеатры Санкт-Петербурга могли принять за неделю около пятнадцати тысяч человек. А желающих было в сто раз больше. Счастливчики пересказывали те фильмы, которые сумели посмотреть, их слушали жадно, со вниманием, представляя себе то, что другим довелось видеть. А потом пересказывали пересказ, и так далее… И многие если и не посмотрели нашу последнюю фильму, то досконально знали её содержание. Даже больше — поскольку пересказчики добавляли и украшали фильму в меру собственных представлений о прекрасном.
— А каков он с виду, Чёрный Злодей? — спросил один из слушателей.
— С головы до ног в чёрном.
— Вроде попа, что ли?
— Во-во, вроде. Притворяется, будто за бедный люд стоит, а сам хочет ихнее китайское царство извести. Взбунтовать народишко китайский, а тем временем японцы страну и захватят.
— Японцы, они такие… Хитростью берут. Против нашего солдата — плюнуть и растереть, облизьяны мелкие, а хитрости у них побольше, чем у ванек. Хитростью и берут.
— А если на попа — так, может, это вроде Гапона будет? Он, Гапон, тоже как бы за рабочего человека…
— Да погоди про Гапона, дай послушать!
И пересказчик продолжил живописание китайского бунта, рукопашного и суматошного.
Я отставил недопитое пиво и стал пробираться к выходу.
— Чё, барин, брезгуешь пролетарской компанией? — крикнул плюгавенький мастеровой.
Я не ответил, прошел мимо.
— Брезгует. Ребята, он нами брезгует!
Другой мастеровой, покрепче, ухватил меня за руку. Я освободился, сломав палец мастеровому. Мизинчик. И вышел на улицу.
В Санкт-Петербурге зимой темнеет рано. И сейчас было темно. Чем я и воспользовался — стал в темное место и прикинулся мраком. Стою, смотрю.
За мной выскочили на улицу все трое. Лоцман и две акулы. Так себе акулы, но для обывателя — беда. Разденут, изобьют, хорошо, если не прирежут. Когда с собой револьвер, другое дело, но Шеф не одобряет смертоубийство. Иногда можно, но только иногда. Без фанатизма.
Троица стояла, ругалась, грозилась. Можно было подождать, они б ушли назад, но на свою беду мимо шел прохожий. Нет, он не был похож на меня, но гнев, обида и кураж требовали выхода, и спустя минуту прохожий стоял перед ними в белье.
— Не, сымай дальше.
— Ей, русика мужика, ты почто русика барина обижаишь? — сказал я с дурацким акцентом.
— А! Барин нашелся! — обрадовался мелкий. — Не было ни гроша, а тут алтын!
— Я есть япопона самурая! Я буду вас убивайт быстро, ири вы сограситесь быть моими рабами!
— Чего это он лопочет?
— Убить грозится, — рассмеялся мелкий.
— Это хорошо! — и второй, со сломанным мизинцем, достал нож. Только держал он его, нож, неловко. Из-за мизинца.
— Ты есть борьшая бака, — сказал я, — и я тебя сирьно накажать!
И наказал. Всех троих.
Через пять минут они на коленях уползли назад, в трактир, крича «Слава Японии! Слава Японии».
Так они до завтрашнего вечера кричать будут.
Шеф, конечно, не приветствует применение практических магик, утверждая, что с магией каждый дурак успеха добьётся. С другой стороны, что проку в магии, если её вовсе не применять? Нет, тут тот случай, когда она, магия, вполне уместна. Так я Шефу и скажу. Если спросит.
— Одевацца, господина хорошая, — сказал я совсем уже замерзшему прохожему. Тот поспешил облачиться.
— Вы… Вы японец?
— Банзай, — ответил я, и удалился.
Теперь по столице прокатится слух о таинственном самурае, спасшем русского титулярного советника от русских же головорезов. И о головорезах, уверовавших в Японию настолько, что те стали славить нашего врага прямо в лицо нашим патриотам. И, возможно, полиции.