Поправка курса (СИ)

— Удивительно то, что деньги дают социалисты, а перепечатали статейку солидные и респектабельные газеты.
— Чужой беде всякий радуется. Издавна заведено. Собственно, никакой не секрет, что Великобритания берёт сторону Японии.
— Но если та же Великобритания, Германия и Япония станут финансировать наших революционеров, и финансировать крупно, на миллионы, что тогда?
— Я бы, граф, считал, что уже. Что уже и Великобритания, и Япония, и прочие страны субсидируют революционеров. И, полагаю, что и Охранное отделение так считает. Ну не дураки же там все.
— И если нашим революционерам раздать десять тысяч винтовок, тогда я со своими револьверами, пожалуй, и не отобьюсь.
— Вот вы сказали, что у революционеров нет ярко выраженного предводителя. Но даже в Ялте мы слышали о Гапоне. Разве он не предводитель?
— Гапонишко? Этот попик? Авантюрист — да, ширма — да, предводитель — нет. За ним стоят силы, касаться которых не рекомендуется никому. Ни мне, ни вам, если вы, барон, вдруг захотите ввязаться в это дело.
— Заграница?
— Если бы. За Гапоном стоят первейшие сановники нашего любимого Отечества.
— А имена у этих сановников есть?
— Назовите любое — не ошибетесь. Каждый стремится продать, купить, а потом опять продать, но уже дороже. Например, некто Икс хочет подавить революцию. Похвальное желание. Но ему отчаянно нужен предмет подавления, то есть революция, иначе как же себя проявить? И таких хитросплетений множество. Система сложнейшая и запутанная, потянешь за ниточку — и сам окажешься в тенетах.
— И получается в итоге…
— И получается, что «Священная дружина» сейчас не более, чем клуб бесполезных старичков. Но мы свою задачу, уберечь императора Александра, третьего своего имени, выполнили. Упрекнуть себя нам не в чем. Ну, а императора Николая, второго своего имени, берегут другие и нас до этого дела не допускают. С благоволения самого Николая Александровича.
Мы еще поговорили о том, о сём, и я стал прощаться.
— Барон! — сказал граф. — Не забудьте штраф, триста рублей. За неуплату клубных взносов. Если, конечно, желаете составить нам компанию.
— Непременно! Не забуду!
От клуба до «Пегас — Иллюзии» два километра. Две версты. Я брать извозчика не стал. На ходу думается лучше.
Вот я и думал о разговоре с графом Артеньевым. Понятно, что сказанное — так, пустяки, отвод глаз. Важно не то, о чём мы говорили, а то, о чём мы молчали.
Клуб выглядит ухоженным. Значит, его по-прежнему посещают многие — содержание стоит немалых денег. А почему сейчас там только граф? А потому, что сейчас люди на службе. И слова графа о бесполезных старичках имеют иной смысл. Это не они, это я — бесполезный старичок. Бесполезный для Священной Дружины. Но если постараюсь, смогу быть полезным, на то намекают слова о штрафе. Дело, понятно, не только в деньгах, и уж точно не в трехстах рублях. Чтобы вернуться, я должен полностью отдаться во власть руководства Священной Дружины. Со всеми потрохами. И с миллионами тоже, во всяком случае, с частью этих миллионов.
Но я-то не прежний Магель. Совсем не прежний.
Насчет же Ульянова, прикармливаемого мной. Дело не только и не только в прикормке. Дело в психологии человека. Граф прав: политика у нас то, что тебе поручил Государь и только до тех пор, пока он тебе это поручил. Но есть и другие особенности национального мышления. Мы охотно сочувствуем попавшим в беду и готовы помочь гривенником или полтиной. Но вот успех ближнего переносим плохо. Даже такой пустячный, как тысяча-другая фунтов. Ульяновы теперь живут на хорошей квартире, носят хорошую одежду, у них прислуга — и эти малозначительные, в общем-то, признаки обеспеченности у многих вызывают зависть. Не у абстрактных многих, а у товарищей по партии. Ах, у него жена новое платье купила? Буду голосовать против! Ах, он в шести комнатах живет? Ах, он во втором классе едет — или даже в первом? Ах, ах, ах…
Время покажет.
Я шёл и смотрел. Прогулка по городу стоит кипы отчётов чиновников. Им, чиновникам, из кабинетов плохо видно. Настроение людей знают нижние полицейские чины, да кто ж их будет спрашивать? Чиновник пишет то, что понравится министру. А министру понравится то, что от него хочет услышать Государь: народ Государя любит, народ за Государя жизнь отдаст.
 
Я видел людей. Нет, вряд ли. Вряд ли любят, вряд ли отдадут. Да и не нужно этого, отдавать свою жизнь. Лишь бы чужую не забирали.
Народ был похож на убранное поле. Стерня. Пойдет дождь — сгниет, а поднесут огонь — загорится. И очень запросто загорится. Особенно если керосина плеснут.
Людей я заметил шагов за сто до электротеатра, да и мудрено не заметить — сотни, сотни и сотни. Пришли поглазеть на открытие. Внутрь-то попадут не все, во всяком случае, не все сразу. Но желание увидеть Мэри Дрим, Герцога Севоля, Пафнутия и других велико. Увидеть вживую, а не в бесплотном виде на экране! И потом рассказывать, мол, вот как вас видел, рядышком!
Дюжина полицейских поддерживала порядок. Настойчиво, но вежливо — насколько может быть вежливой московская полиция. А она может. Когда попросить вежливо. Ну, и поблагодарить не словами только.
Я подошёл. Несколько раз спрашивали, нет ли билетика лишнего, или контрамарки. У меня не было.
Вошёл со служебного входа. Привратник, дюжий отставник-полицейский, сверился со списком, потом распахнул дверь — «проходите, ваше благородие».
Прошёл.
Московский «Пегас — Иллюзия» имеет два зрительных зала, большой, на четыреста мест, и малый, на восемьдесят. Большой рассчитан на простую публику, малый — на благородную. Ну, и подороже малый, что есть, то есть. Собственно, это два электротеатра, публика не смешивается, хотя можно, распахнув большие двустворчатые двери, сделать пространство общим. Вот как сегодня. Потому что сегодня и в большом, и в малом зале отборная публика. По приглашениям, но только сегодня. С завтрашнего дня за свой счет, билеты раскуплены на неделю вперед. По пять электропредставлений в день. То есть без малого две с половиной тысячи зрителей будут приносить свои деньги ежедневно. Никакого «Мидаса» не нужно. Целлулоид превращается в золото безо всяких технологий будущего.
В фойе медленно фланировала публика, московские сливки. Я прошел в директорский кабинет, где собрались наши — артисты, дофин и сам Савва. Савва долго думал, как будет лучше: сначала показать фильму, а потом банкет, или сначала банкет, а потом фильма? Решил начать с фильмы, потом банкет, потом призовая фильма, потом продолжение банкета.
Дофин был бледен, но собран. Только кивнул, но приветливо.
— Восторг! — шепнула Мэри, обнимая. Одета на восточный манер, прическа как с японских гравюр. Юная императрица Китая!
Герцог обниматься не стал, но изящно поклонился. Так, должно быть, кланялся Арамис, встречая герцогиню де Шеврез. А Пафнутий просто сказал, что рад меня видеть.
— Видите, господин барон? Аншлаг, полный аншлаг! — Морозов был возбужден, но совершенно трезв.
— Вы, Савва Тимофеевич, к аншлагам привычны. В Художественном театре, к примеру.
— Художественный театр — дело хорошее. Но для меня убыточное. Одни расходы. А здесь — доходы. Даже без своего электротеатра, на съемных площадках были доходы. Теперь, думаю, станет лучше. Билетов наперед продано на тысячи! Можно было бы и дальше продавать, да нужно и честь знать.
— Доходы — это радует, — согласился я.
— Ещё как! — у Саввы совпали и художническая сторона натуры, и купеческая. Вот оно, счастье!
Раздался удар гонга. Через пять минут начало фильмы.
— Вы пойдете на просмотр, Петр Александрович? — спросил меня Савва.
— Посижу здесь. Очень, знаете ли, волнуюсь.
— Это понятно. Я сам волнуюсь. Но — пойду, как без меня, — и он отправился к артистам, представлять фильму.
Без меня, без меня. Это вы таланты, это вы всё придумали, это ваша заслуга, это вам будут посвящены звезды на Арбате. А я — ну, один из пайщиков. Не более.
Я услышал аплодисменты. Бурные. Это артисты, ведомые Саввой, вышли на сцену. Коротенькое представление перед фильмой. Савва молодец. И Дофин молодец. А уж какие молодцы артисты!