Все мы злодеи (ЛП)

Она знала, что заклятие может быть опасным. Она и раньше испытывала неприятные последствия, но никогда от такого сильного заклинания, как это.
Нерешительно она схватилась за заклятие в центре доски заклинаний, кровь, покрывавшая ее, стекала по ее руке и запястью. Она стерла его большим пальцем. Свет внутри камня перестал пульсировать, так что — если это еще не было очевидно — она знала, что ее попытка создания была неудачной.
Всхлипнув, она швырнула его в стену.
Она была какой-то выжившей, какой-то чемпионкой.
Она, пошатываясь, поднялась на ноги и открыла свой шкафчик с драгоценностями. Хотя большая часть ее припасов уже была упакована для турнира, несколько основных магических камней остались внутри. Она потянулась за заклинанием «Прощай, прощай, боль в животе» первого класса.
Но за мгновение до того, как она схватила его, она заметила нечто странное. Внутри не было света.
Ни в одном из камней в ее шкафу не было света.
Ни в одном из колец на ее пальцах не было света.
Она отшатнулась, сбитая с толку. Затем она опустилась на колени перед своей спортивной сумкой и расстегнула ее. Внутри была одежда, бутылка с водой, нескоропортящиеся закуски, тампоны и — на дне — ее магический арсенал для турнира: заклинания и заклятия всех видов, фляги, наполненные предварительно собранной необузданной магией.
Вот только фляги были пусты.
И заклинания — и заклятия потемнели.
— Нет, — простонала она. Этого не могло быть. Магия не могла просто исчезнуть.
Ища утешения, Изобель инстинктивно потянулась к медальону матери, висевшему у нее на шее, и открыла его. Броня Таракана, которую Рид дал ей, должна была быть запечатана в камне внутри.
Вместо… она ничего не видела.
И именно тогда она поняла это. Магия не исчезла. Исчезло ее восприятие магии. Она не могла видеть ее, не могла чувствовать, не могла использовать. Никаких заклинаний, никаких заклятий, ничего.
Изобель прижала руку ко рту. Она клялась, что слышала похоронный марш в своей голове.
Церемония открытия началась через несколько часов, и она была беззащитна. Ей повезет, если она продержится эту ночь.
Она должна рассказать своему отцу. Даже если он не сможет это исправить, он может рассказать семье. Они могли бы найти другого чемпиона. Но…
Ее грудь сжалась. Он бы подумал, что она сделала это с собой нарочно. После того, как она плакалась ему о том, что не хочет быть чемпионом, после того, как он обвинил ее в трусости, неблагодарности и стыде за то, кем она была, конечно, он заподозрит саботаж.
И тогда оба ее родителя возненавидели бы ее.
Тихий голос в голове Изобель напомнил ей, что это все же лучше, чем быть мертвой.
Но более громкий, резкий голос не согласился. За прошедший год Изабель слишком хорошо знала, каково это, когда тебя ненавидят люди, о которых она когда-то заботилась. Всем миром.
Оттолкнуть свою мать было собственной виной Изобель. Испортить заклятие тоже. Но она не могла потерять единственного человека, который у нее остался, особенно человека, который верил в нее больше, чем кто-либо, даже она сама.
— Может быть, это временно, — попыталась она убедить себя. — Может быть, это пройдет само по себе через несколько часов.
И, может быть, появится фея-крестная и исполнит твои три желания.
 
Нет, если и был способ исправить это, то она должна была сделать это сама.
А если не было, она умрет.
Но она уже приняла решение. Если она умрет, то умрет чемпионкой.
13. ГĀвин Грив
Церемония открытия турнира исторически является последним шансом, который у кого-либо есть, чтобы саботировать чемпиона, прежде чем начнется настоящая борьба.
Традиция трагедии
Сегодня вечером начнется турнир, и семь чемпионов будут сражаться друг с другом, пока не останется один победитель.
Поэтому, естественно, Илвернат устроил вечеринку.
Гэвин чувствовал, что напряжение нависло над всеми в городском банкетном зале. То, как члены соперничающих семей смотрели друг на друга. То, как «удачи» было сказано с достаточной неискренностью, звучало так же, как «прощай». У всех на лицах было голодное выражение — от жажды алкоголя или резни, все равно. Банкет турнира всегда был тихим, тайным мероприятием, но некоторые репортеры и зрители пробрались внутрь, несмотря на магическую защиту, которая предположительно блокировала тех, кого не было в списке гостей. Вспыхнули фотовспышки, разинули рты заклинатели, и Гэвин задался вопросом, найдут ли они способ проникнуть и на территорию турнира, если ужасные фотографии его смерти скоро появятся в Затмении Илверната. Он, вероятно, даже не попал бы на первую полосу.
Гэвин держался в задней части зала, рядом со столом с закусками, со вкусом расставленными вокруг портретов чемпионов последнего турнира. Раздраженный, он воткнул зубочистку в кубик сыра с блюда рядом с Питером Гривом, который был точно так же пронзен Древним проклятием Стрел. Его семья, не теряя времени, направилась прямиком в открытый бар; его мать уже покачивалась на шпильках.
Рядом с матерью Гэвин заметил Рида Мактавиша, потягивающего напиток. Рид поймал его взгляд и подмигнул, затем неторопливо направился к нему, самодовольный, как кошка с птичьими перьями, торчащими изо рта.
— Что ж, Грив, — сказал он. — Как тебе мой маленький подарок?
Татуировка в виде песочных часов на бицепсе Гэвина болела под его дешевым костюмом, тем же самым, в котором он был на свадьбе Каллисты. Гэвин не использовал магию со времени Спички. Он не хотел признаваться в этом, но боялся того, что произойдет, когда он это сделает.
— Хорош, — проворчал он.
— И ты хоть немного подумал над моим предложением? Что в этой печальной маленькой игре может быть нечто большее, чем победа в ней?
По правде говоря, Гэвин совершенно забыл об этой части их разговора. Теперь он обдумал это — очевидно, Рид пытался предложить ему еще одну сделку. Но Гэвин уже превратил свое тело в неестественный магический сосуд в погоне за победой в турнире. Ему не хотелось снова играть в лабораторную крысу.
— Теперь я знаю, как работают твои сделки, — хрипло сказал он. — Уходи, Мактавиш.
— Твоя потеря.
Рид поднял свой бокал в насмешливом тосте и растворился в толпе.
Гэвин глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы, но это было трудно, когда в комнате было так много других чемпионов. Лица, которые когда-то заполняли его досье, здесь, в реальной жизни.
Финли Блэр и его малиновый галстук, хвастливо надевший цвет высшей магии. Элионор Пейн рядом с ним позирует репортеру. Изобель Макаслан, ее волосы, как кровавое пятно, рассыпались по спине ее белого платья.
А в углу его отец размахивал бокалом, янтарь поблескивал в свете люстры. Его мать повисла у него на плече. Каллиста сидела на неудобном краю стола Пейна, не обращая на него внимания.