Жизнь этого парня

Он наблюдал, как я съел несколько горстей, кивая сам себе, как будто я действовал в соответствии с каким-то предсказанием, которое он сделал.

— Ты ведь спортсмен, — сказал он. — Это читается в тебе. Глаза, строение тела. Во что ты играешь, Джек, в какую игру?

— В бейсбол, — ответил я.

Это было близко к правде. Во Флориде я играл почти каждый день, и у меня неплохо получалось. Но с тех пор я играл совсем немного. Я не был спортсменом и вовсе не выглядел как один из них, но я был рад, что произвожу такое впечатление.

— Бейсбол! — завопил он. — Джад, что я тебе говорил?

Джад занял стул в другом конце комнаты, вдалеке от нас. Он поднял брови и потряс головой от такой проницательности друга.

Моя мать засмеялась и сказала нечто дразнящее. Она звала этого загорелого Гил.

— Минуточку! — сказал он. — Ты думаешь, я несу чушь? Джад, что я сказал о Джеке здесь? Во что он играет?

Джад скрестил свои темные ноги.

— В бейсбол, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Гил, — хорошо, я надеюсь это мы прояснили. Джек. Возвращаемся к тебе. Чем еще ты любишь заниматься?

— Мне нравится кататься на велике, — сказал я, — но у меня нет ни одного.

Я увидел, как хорошее настроение сходит с лица матери, как это обычно бывает, когда я говорю что-то не так. Она смотрела на меня холодно, а я, в свою очередь, смотрел холодно на нее. Велосипедный вопрос сделал нас врагами. Наша проблема была в том, что я хотел велик, а у нее не было достаточно денег, чтобы купить его мне. У нее совсем не было денег. Она объясняла мне это много раз. Я прекрасно все понимал, но тот факт, что у меня нет велика, казался слишком веской причиной, чтобы выносить это молча.

Велосипедный вопрос сделал нас врагами. Наша проблема была в том, что я хотел велик, а у нее не было достаточно денег, чтобы купить его мне.



Гил состроил гримасу недоверия. Он смотрел то на меня, то на мою мать, то опять на меня.

— Нет велика? Пацан без велика?

— Мы поговорим об этом позже, — сказала мне мать.

— Я только сказал…

— Я знаю, что ты сказал.

Она нахмурилась и отвернулась от меня.

— Подождите! — вступился Гил. — Да постойте же. Что это за история тут, мамочка? Ты всерьез хочешь сказать, что у этого пацана нет велосипеда?

Мать ответила:

— Он должен будет потерпеть еще немного, только и всего.

— Мальчишки не могут ждать велика, Розмари. Мальчишкам нужен велик сейчас!

Мать пожала плечами и натянуто улыбнулась, как она обычно это делала, когда попадала в неловкое положение.

— У меня нет денег, — сказала она тихо.

После слова деньги воцарилось тяжелое молчание.

Затем Гил сказал:

— Джад, сделаем еще один раунд. Глянь, не осталось ли там имбирного эля для нашего нападающего.

Джад поднялся и покинул комнату.

Гил сказал:

— Какой велосипед ты бы хотел, Джек?

— Думаю, «Швинн».

— Правда? Ты бы предпочел иметь «Швинн», а не английский гоночный? — Он увидел, что я засомневался. — Или все-таки тебе бы хотелось английский гоночный?

Я кивнул.

— Ну, скажи же! Я не могу читать твои мысли.

— Я бы предпочел английский гоночный.


— Так-то лучше. Теперь уточним, о каком именно английском гоночном идет речь?

Джад принес напиток. Мой был горький. Я узнал в нем коктейль «Коллинз».

Мать наклонилась вперед и сказала:

— Гил.

Он поднял руку.

— Так какой именно, Джек?

— «Роли», — ответил я.

Гил улыбнулся, и я улыбнулся в ответ.

— Вкус шампанского, — сказал он, — пойдет на пользу. Какого цвета?

— Красного.

— Красный. Достаточно яркий. Я думаю, мы можем это устроить. Ты все понял, Джад? Один велосипед, английский гоночный, «Роли», красный.

— Понял, — ответил Джад.

Моя мать поблагодарила, но сказала, что не может принять этого. Гил сказал, что это я должен буду принять, а не она. Она начала спорить, не равнодушно, а со всей решимостью. Гил не хотел слушать ни слова. В какой-то момент он даже положил руки поверх ушей.

Наконец она сдалась. Она отклонилась назад и отпила пива. И я увидел, что, несмотря на все, что она говорила, она была поистине счастлива от того, как все шло, не только потому, что это означало конец нашим ссорам, а еще и потому, что все же она очень хотела, чтобы у меня был велосипед.

Я увидел, что, несмотря на все, что она говорила, она была поистине счастлива от того, как все шло, не только потому, что это означало конец нашим ссорам, а еще и потому, что все же она очень хотела, чтобы у меня был велосипед.



— Как тебе арахис, Джек? — спросил Гил.

Я сказал, что мне нравится.

— Здорово, — сказал он, — это просто здорово.



Гил и моя мать выпили еще несколько бутылок пива и разговаривали, пока Джад и я смотрели по телику квалификационные соревнования гидропланов. Вечером Джад отвез нас назад в пансион. Мы с матерью лежали какое-то время на кроватях с выключенным светом, чувствуя ветерок с моря, слушая шум в вершинах деревьев снаружи. Она спросила, не возражаю ли я остаться дома один этой ночью. Она была приглашена на ужин.

— С кем? — спросил я. — С Гилом и Джадом?

— С Гилом, — ответила она.

— Нет, — сказал я. Я был рад. Это бы только упрочило все, о чем мы говорили сегодня.

Комната наполнилась тенями. Мать поднялась и пошла в душ. Затем надела широкую голубую юбку, и мексиканскую блузку с открытыми плечами, и прекрасное украшение из бирюзы, которое купил для нее мой отец, когда они катались по Аризоне до войны. Серьги, ожерелье, тяжелый браслет, ремешок из раковин. Она немного загорела в тот день, и голубизна бирюзы выглядела особенно ярко, подчеркивая голубизну ее глаз. Она мазнула парфюм за ушами, на сгибах под локтями, на запястьях. Она потерла запястья друг о друга и коснулась ими шеи и груди. Она вертелась из стороны в сторону, осматривая себя в зеркале. Потом остановилась и осмотрела себя спереди с серьезным видом. Не отрывая глаз от зеркала, она спросила меня, как она выглядит. Действительно очень мило, ответил я ей.

— Ты всегда так говоришь.

— Ну, это же правда.

— Ладно, — сказала она.

Она последний раз взглянула на себя, и мы пошли вниз.

Мэриан и Кэти вошли, когда мать готовила для меня ужин. Они заставили ее повертеться перед ними, обе улыбались и восклицали, а Мэриан отогнала ее от плиты и сама взялась за мой ужин, чтобы мать не поставила пятен на свою блузку. На их вопросы мать отвечала уклончиво. Они поддразнивали ее на тему загадочного мужчины. И когда за окном прозвучал автомобильный сигнал, пошли провожать ее в коридор, поправляя ее одежду, разглаживая волосы, снабжая последними инструкциями.

— Ему следовало бы подойти к двери, — сказала Мэриан, когда они вернулись на кухню.

Кэти пожала плечами и уткнулась взглядом в стол. Она была уже сильно беременна к тому времени и, вероятно, чувствовала неуверенность, имеет ли она право решать, как и что лучше на свидании.

— Ему следовало бы подойти к двери, — сказала Мэриан снова.



Спал я плохо той ночью. Так было всегда, когда матери не было рядом, что, впрочем, случалось не так уж часто в последнее время. Она вернулась поздно. Я слышал, как она поднималась по лестнице и как приближались ее шаги по коридору. Дверь открылась и закрылась. Войдя, мать на мгновение замерла, затем прошла через комнату и села на свою кровать. Она тихо плакала.

— Мам? — отозвался я.

Мне нравилось делать это, не потому что она была несчастна, а потому что я был нужен ей, и это ощущение нужности давало мне силы. Когда я успокаивал ее, то успокаивался сам.